Я подумала: может, этот странный роман все-таки состоится? Как было бы хорошо! Она — такая прямолинейная, самоотверженная, искренняя; он — ироничный, тонкий. Будут дополнять друг друга — прекрасная пара! Басовитая, каменнолицая красавица и холодный интеллектуал с бархатным голосом, с неожиданными теноровыми всплесками. Как это там у Островского: «Все высокое и все прекрасное основано на разнообразии и контрастах…»
Размечтавшись, я забыла всякую деликатность и опять стала приставать к Соне:
— Когда это началось?
— Позавчера. На вечере в Доме печати. Услышала и — сразу.
— Но чем же он тебя? Почему именно он?
— Он читал Маяковского.
Это уже чистая брехня. Маяковского тогда все читали. А может, и не брехня, просто она не умеет объяснить. Нет, нет, тут дело в контрастах.
Я и не заметила, что мы уже отшагали всю Петровку и очутились под длинным навесом, идущим вдоль Большого театра. Народ толпился на противоположной стороне у дверей Мосторга, и вдруг оказалось, что мы остались втроем под навесом. Яхонтов замедлил шаг, потом резко повернулся и пошел нам навстречу. Что теперь будет? Не сговариваясь, мы с Соней перебежали на другую сторону и прилипли к витрине с самоварами и примусами.
Яхонтов неторопливо прохаживался вдоль Большого театра, небрежно помахивая конфетной коробкой, болтавшейся на голубой ленточке.
Должно быть, у него тут свидание, ждет какую-нибудь балерину. Я вошла в роль и уже чуть ли не ревновала его. Подумаешь, балерина! Маленькая головка, гладкая прическа, весь ум в ногах, а ноги у них тоже разные бывают. Иногда совершенно слоновьи…
На дистанции мы с Соней совсем осмелели и беззастенчиво уставились на него. Вдруг он круто повернулся, пересек улицу. Неужели к нам?
Так и есть. Подошел, выдержал убийственно долгую актерскую паузу и любезно спросил:
— Я вас задерживаю?
Дождались. Добегались!
— Ой, что вы! Вовсе нет… — пролепетала Соня.
На нее было больно смотреть. Красивое, по-прежнему ничего не выражающее лицо пошло нелепыми красными пятнами, и шея малиновая…
— В таком случае разрешите откланяться, — сказал он и зашагал в сторону Театральной площади.
Можно ли было лаконичнее разыграть сцену в саду у Лариных?
Понимая, что терять теперь нечего, я крикнула ему вслед:
— Вы еще пожалеете об этом, Онегин!
— Не раньше, чем появится генерал, — ответил он через плечо и улыбнулся.
А Соня, закрыв лицо руками, не разбирая дороги, побежала обратно к Столешникову.
Так я и осталась одна у витрины с самоварами.
Лет пять спустя, перед войной, я встретила Соню около парка ЦДКА. Она выскочила из машины в пестрейшем платье, в шляпе с большими полями, и с обычным своим озабоченным видом давала на ходу какие-то поручения шоферу. Мы обнялись.
Она действительно вышла замуж за генерала, но Яхонтов так никогда и не узнал об этом…
Перед сном бабушка молилась вслух: «Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения, любве даждь нам днесь».
Я сидела на расписном сундучке и слушала. Высокие, непонятные слова — смиренномудрие, целомудрие — казались мне колючими, как казачьи пики. Зачем она выпрашивала их у бога? Старость ее так спокойна и уютна. Малиновая лампадка перед киотом, темное золото риз на иконах, два кресла у низкого окна, белые звезды жасмина на ветках в саду, запах воска и ладана, как в церкви. И тишина.
Бабушка так тиха и нетороплива. Наверное, старость — это когда все можно, но ничего не нужно. Только терпение и смиренномудрие. И то, верно, по привычке кажется, что нужно.
Бабушка умерла, мы покинули Орел, и я долго, очень долго не думала о старости.
Однажды я ехала в такси вдоль Страстного бульвара, впереди, у светофора на Пушкинской, скопились автомобили, образовался затор, и мы двигались медленно, как в экипаже. Был безветренный апрельский день, предзакатный час, розовеющее небо и на площади весенний разлив светлого сухого асфальта. В этот день я была на редкость свободна от забот и огорчений, почти счастлива, молода, и вдруг иглой укололо: а со мной больше ничего не случится.
Я постаралась забыть эту минуту.
Мне совсем не нужна была другая жизнь, но так страшно было лишиться надежды на неожиданное. Тон надежды, какая так же из ничего возникает, когда быстро идешь под дождем по осеннему бульвару, и листья липнут к подошвам, и все краски в серой мгле благороднее и глуше, и вдруг начинаешь до сердцебиения, до отчаянной радости верить в близкую и удивительную перемену.
А потом все чаще стали умирать сверстники и друзья. Странно умирали, внезапно, почти мгновенно. Те, кто оставались в живых, становились тяжелы на подъем, бывали в доме все реже, болели. И когда несколько раз в году мы встречались в полутемной пещере крематория, тихо говорили:
— Вот и опять повидались…
