Уж вполз в столовую медленно, зловеще поигрывая на свету серебряной чешуей.
— Какая гадость! — закричал Багрицкий и вскочил на стул. — Какая гадость… — повторил он и перебрался на рояль.
Уж решительно и важно поплыл к роялю.
— Эдуард! — крикнул Мунблит. — Немедленно прекратите! Вы в гостях у девушки… Прекратите! Как вам не стыдно, Эдуард!
Но правила благопристойности были бессильны.
— Кашлять и родить нельзя погодить, — заметил грузин, обнаружив прекрасное московское произношение.
В полночь, когда пришел отец, в столовой было пусто и непривычно прибрано. Он сел за стол перед своим прибором, поиграл вилкой и спросил:
— Ужа кормили?
— В рот ничего не берет. Ни молока, ни тараканов, — с готовностью ответила Феня.
— Я не могу есть, когда животное голодает! — закричал отец и отшвырнул от себя тарелку.
В тот солнечный апрельский день я вышла из редакции беспричинно взволнованная, счастливая. Был час, когда кончалась работа в учреждениях, из дверей и подворотен валом валил служилый люд, тоже по-весеннему возбужденный и торопливый.
На Петровке я лицом к лицу столкнулась с Соней Лынник. Она облапила меня, чмокнула в висок и деловито спросила:
— Работаешь?
Все такая же. Мы не виделись целый год, кажется, с выпускного вечера в университете, а она все такая же. Кожаная куртка, синяя кепка, потертый портфель — уездная комсомолка нэповских времен, таких тогда, в тридцатых, и не встретить было в Москве. И то же озабоченное выражение на красивом неподвижном лице.
Я всегда завидовала ее энергии, общительности, умению погружаться в чужие дела и забывать о себе. Вечно она торопилась. Добывала проездной литер какому-нибудь вологодскому пареньку, не сдавшему вовремя сессию, спешила на выступление самодеятельного хора, нянчила сына заболевшей подруги, заседала в профкоме… Большеглазая, высокая, плотная, решительная, она выделялась своей мужественной красотой среди всего нашего курса. Ее так и прозвали — царевна Софья, но, странно, я не помню, чтобы кто-нибудь из студентов за ней ухаживал. Сама она ценила в людях, не различая пола и возраста, только общественную активность.
Разговор, как водится, начался с расспросов, кто где работает: Старенков — в Госиздате, Рыжиков — в «Гудке», а Мячкина, подымай выше, — в «Известиях». И вдруг Соня вздрогнула, замерла, брови приподнялись, веки опустились, лицо приняло болезненно-томное выражение. Она схватила меня за руку и горячо зашептала:
— Смотри, смотри! Вот он!
И быстро повлекла меня в гущу уличной толпы. Я глядела во все стороны и никак не могла понять, кого мы преследуем.
— Уходит. Не догнать! — с отчаянием сказала Соня. — Давай побежим!
Мы помчались, расталкивая прохожих, но я все еще не догадывалась, за кем мы гонимся.
— Стоп! — скомандовала Соня. — Он остановился у витрины. Подождем.
Наконец-то я поняла, о ком идет речь. Спиной к нам у спортивного магазина стоял высокий человек в лохматом пальто верблюжьего цвета с колюче-пушистым меховым воротником. Из-под темной фетровой шляпы низко на шею спускались неправдоподобно густые, тусклые, как парик, прямые соломенные волосы. Как же я не заметила его раньше? Очень необычная фигура.
— Заграничный иностранец? — спросила я.
Ирония всегда приводила Соню в бешенство.
— Какая мура! Это — Яхонтов.
Ну и ну! Как это она могла заинтересоваться Яхонтовым? Таким изысканным чтецом! Он-то уж, наверно, легко обходится без коллектива. Ушел из театра Мейерхольда, работает в одиночку и в ус не дует.
— Хочешь пригласить его на первомайский вечер в издательство? — допытывалась я. — Ты с ним знакома?
— Конечно нет.
Она смотрела на него с таким восторгом и безнадежной тоской, что я наконец поняла, что ломлюсь в открытые ворота.
Яхонтов оторвался от витрины и не спеша пошел по Петровке.
— Не отставай! — шепнула Соня. — Но и не вплотную. Пусть между нами идет какая-нибудь пара.
Я разозлилась. В нашей театральной семье меня с детства приучили, что актеры и их роли — вещи разные и путать их не следует. Истерическое обожание теноров и героев-любовников было мне вчуже противно, а тут еще принимать участие в такой недостойной облаве…
— Хватит, — сказала я. — Иду домой.
— И оставишь меня одну?
Никогда у нее не было таких умоляющих глаз, такого беспомощного вида.
И я поплелась за Яхонтовым. Унизительная прогулка. Яхонтов встретил знакомого, остановился. Остановились и мы, стали топтаться около киоска, с глубокомысленным видом рассматривая папиросные коробки.
Он зашел в кондитерскую, мы потащились туда же и купили коробочку сахарной клюквы. Тут я хоть разглядела его получше. Удивительное было лицо. Как будто и грубо вырублено, и какая-то неприятная актерская бледность, но каждое ничтожное движение, даже взмах ресниц что-то значат. Кажется, он тоже теперь нас заметил. Чуть сощурился, угол рта пополз кверху. Сколько яда!
