Красиво извиваясь, уж спустился по ножке стола на пол. С рояля спрыгнули две большие тигровые кошки — Саша и Маша, давно пребывавшие в счастливом законном браке. Они симметрично замахнулись на ужа передними лапками и замерли, как геральдические львы. Уж зашипел. Кошки быстро-быстро стали бить его по голове, а он ловко проскользнул и скрылся под буфетом.
— Что теперь будет с отцом? — спросила мама.
Отец, человек шумный, горячий, склонный к патетическим тирадам, панически боялся мышей. Надо полагать, что ужа он испугается еще больше. Страшно подумать, какой подымется шум.
Ночь прошла спокойно. Днем после ухода отца я долго шарила палкой под буфетом. Уж исчез бесследно.
Угрызения совести мучили меня. Отец непременно испугается. Очень испугается. А сердце у него… Лучше не думать.
Вечером на кухне раздался звон разбитой посуды, я помчалась туда. На полу валялись осколки розовых гарднеровских чашек, у бабушки дрожали руки, она стояла, прижавшись к притолоке, смотрела в одну точку и причитала:
— Казнь египетская! Царица небесная! Теперь еще змея. Мало на кухне грязи, так еще змея…
Я проследила за ее взглядом. Из щели между некрашеными досками пола высунулся уж и смотрел на розовые черепки сосредоточенным холодным взглядом. Я рванулась к нему, он блудливо вильнул и скрылся под полом.
Через полчаса к маме явилась наша домработница Феня, женщина пожилая, аскетическая. Равнодушная ко всему земному и совершенно лишенная хозяйственных навыков, она больше всего гордилась тем, что осталась девушкой. По этой причине, по ее словам, она не могла отличить сажень дров от полсажени, фунт — от полфунта и вообще сильно сбивалась в счете.
Встав перед мамой, она потуже затянула концы головного платка и сказала:
— Варвара Константиновна, давайте расчет.
— Что случилось? — удивилась мама.
— Я со змеем жить не нанималась.
Мама всегда стояла за меня горой. И на этот раз она прикинулась, что ничего особенного не произошло.
— Чем же он вам мешает? Забился в щель, всех боится…
— Пока он один, он мне не мешает, — рассудительно сказала Феня, — а когда ошшенится, тогда что?
— Так ведь он же один! От кого же он ощенится? От кота?
— Я этих делов не понимаю. Я девушка.
Подумав, она согласилась жить у нас в доме, пока уж не ощенится.
Вскоре появился отец и пошел на кухню мыть руки. Я последовала за ним, готовая принять на себя первый взрыв негодования.
Невинно потупившись, Феня сказала:
— А у нас на кухне змея завелась…
— Какая чушь! — возмутился отец. — Откуда в городе змея? Ликвидируйте груды нечистот под раковиной, вот и не будут мерещиться змеи.
Он всегда изъяснялся с Феней как по писаному, но она его прекрасно понимала.
— Выноси помойку, не выноси помойку, он и не почешется. Он себе в другом месте гнездо свил. Посмотрите-ка!
Отец воззрился на щель, отшатнулся и снова посмотрел.
— Так это уж! — облегченно вздохнул он. — Мы их в детстве руками ловили. — И, обратившись к Фене, строго объяснил: — Уж не представляет опасности. Он не ядовит.
Вернувшись в комнату, он снял с полки Брема, надел очки и стал читать.
— Ужи обыкновенные пьют молоко, питаются насекомыми и червями, — сообщил он нам. — У нас на кухне столько тараканов, надеюсь, что он не погибнет…
И он посмотрел на маму поверх очков. Такие мячи она отбивала с легкостью.
— Вот и хорошо. Обойдемся без хлопот, проживет на подножном корму.
Обходиться без хлопот отцу было совершенно не свойственно. Он пошел на кухню, потребовал сначала блюдце, потом эмалированный тазик, наконец почему-то налил молоко в полоскательницу и поставил у щели.
На другой день должен был прийти Багрицкий. На ужа нечего и рассчитывать, он не показывался с утра и вообще вел независимый образ жизни.
К тому же в доме денег по обыкновению не было. Мама вынула из шкатулки два портсигара покойного дедушки, и я отправилась в ломбард на Дмитровку.
Гостей оказалось больше, чем я ожидала. Кроме Багрицкого и Коли, пришел еще наш студент Жорж Мунблит, костюмированный под Блока, — в белом свитере с высоким воротником и в черном пиджаке, а позади него уныло плелся незнакомый грузин в кавказской рубашке с газырями, печальный и безмолвный.
Мы сразу сели за стол. Похоже было, что Багрицкий чем-то расстроен, он мало говорил, много пил, не закусывал, Коля улыбался с видом устроителя бала, грузин безмолвствовал с каменным лицом, будто не понимал по-русски, а Мунблит, одержимый, как всегда, дидактическим зудом, был готов перевоспитывать бельевой шкаф и перестраивать храм Василия Блаженного. По его тонкому скорбному лицу пробегала желчная усмешка. Сегодня он сетовал на то, что мы, лучшая, передовая часть человечества, прикованы к примусам и веникам.
Все как-то вяло отнеслись к этим ламентациям.
— Мне бы ваши заботы, товарищ учитель, — отшутился Коля цитатой из анекдота.
— Пока есть птичий рынок, комфортом я обеспечен, — сказал Багрицкий.
Грузин молчал, а я, задумавшись, уронила кильку на колени.
— Деточка, кушайте рыбу вовнутрь, — сказал Багрицкий.
Я покраснела. Феня внесла чайник и ушла, оставив открытой дверь.
