А внизу, в подвале, в отделе хранения, был целый цветник молодых девушек, но Алеша старался не присматриваться к ним, чтобы не отвлекаться от дела. Пока что его занимала только неистовая старуха, командовавшая там всеми. Быстроглазая, колючая, в белом вязаном платке, намотанном на голове тюрбаном, чтобы скрыть накрученные на бигуди волосы, она с первой же встречи накричала на Алешу.
Войдя в тесное помещение, он споткнулся о кипу книг, приготовленных для выдачи. Книги рассыпались, а старуха закричала:
— Левее! Смотрите, куда ступаете! Que diable t’en porte! — и заломила руки.
Девчонки фыркнули, а Алеша сразу вспомнил бабушку Дэвида Копперфильда, и как она кричала: «Джанет! Ослы!», и выбегала с метлой на лужайку.
Он не мог на нее рассердиться, как никогда не сердился на людей, которые его ругали от души, а не ради воспитательных целей. И вечером совсем неожиданно вспомнил о ней с полным сочувствием.
Вечером он пил пиво в забегаловке-автомате возле метро «Дзержинская» со старым другом Аликом Дорониным. Они были неразлучными приятелями, еще когда жили во Внукове, но потом отца перевели, и теперь они встречались редко. Алик, примерный мальчик из дружной, тихой, вполне обыкновенной семьи, как и следовало ожидать, успел поступить в МАИ и сейчас жаловался, что учиться оказалось трудно и даже неинтересно. Это несколько умеряло в Алеше завистливое чувство к товарищу, который раньше всегда от него отставал. Потом они поговорили о футболе и о том, что во Внукове есть парень, продающий по дешевке старые пластинки, где записан не только сам Луи Армстронг, но и его жена. Алеша очень оживился и уже прикидывал, как в ближайший выходной отправится во Внуково и по каким числам выдают в библиотеке зарплату.
Вокруг их столика мотался маленький, кривоносый старичок, в грязном клетчатом пальто, унылый и робкий. Он пытался протиснуться между Алешей и Аликом и тихо бормотал:
— Разрешите?..
Ясно было, что он из тех окончательно опустившихся алкоголиков, которые никак не могут остановиться и просят долить, выискивая собутыльников попростоватее. Они оба с Аликом понимали это без слов и отмахивались:
— На фиг! На фиг!
Старичок отшатывался, исчезал и снова появлялся, и снова его отшивали. Алеше даже стало казаться, что он опьянел не от пива, а от этого назойливого мельтешенья. Он выругался:
— Убирайтесь же на фиг, наконец!
— Так-таки на фиг? — с жалкой и иронической улыбкой спросил старичок.
— Ну чего вы хотите?
— Разрешите прикурить.
Алик зажег спичку, Алеша покраснел и отвернулся. Ему вдруг стало нестерпимо жалко спившегося старичка. Какая детская беспомощность! Он вспомнил сердитую старуху из подвала и как она заломила руки. Тоже беззащитная. С непонятной для Алика непоследовательностью он сказал:
— Я еду домой. К бабушке.
В метро он увидел Риту Ральфовну. Она ходила по платформе широкими легкими шагами, крупноклетчатое пальто было распахнуто, густо накрашенные ресницы загибались вверх, почти курчавясь, и среди понурых, озабоченных женщин с портфелями и хозяйственными сумками она одна была царственно свободна.
Алеша пропустил свой поезд. Она-то и не думала никуда ехать. Свидание? Он испытал острую зависть. Сейчас к ней подойдет какой-нибудь такой же высокий, седоватый мужчина в расстегнутом пальто. Такой же свободный делать все, что ему вздумается. Они выйдут на улицу, сядут в такси. Куда они поедут? Да конечно же во Внуковский аэропорт. С детства аэродромы казались Алеше самыми красивыми местами на земле. Голубое и белое. Далекое небо и раскаленная белизна огромных крыльев. Странно, что разогретый металл всегда пахнет рыбой. Это он заметил еще на Сахалине, когда учился во втором классе и был уверен, что станет летчиком.
Подошел следующий поезд. Платформа снова опустела. Рита Ральфовна снова не уехала. Она стояла, высокая, прямая, с непроницаемым лицом, и натягивала перчатки на длинные пальцы в кольцах с грубыми камнями. Алеша спрятался за арку. Вдруг она его увидит, еще спросит о чем-нибудь. Сейчас он не смог бы ей сказать ничего. Даже который час. И все-таки, если бы она спросила…
Огромным усилием воли он заставил себя выйти на платформу и, не глядя, прошел мимо нее. Остановился вдалеке, стараясь догадаться, заметила ли она его. Увидел, как она раскрыла сумочку, вынула какую-то бумажку, скомкала, бесшабашным жестом бросила на рельсы и вместе с толпой вошла в подошедший вагон.
Поезд с грохотом умчался. На опустевшей платформе будто потемнело. Мужчина в коричневой болонье доедал пирожок, брезгливо подворачивая промасленную бумажку, иногородняя тетка пристраивала на плече две связанные вместе авоськи с апельсинами, скомканная белая бумажка, гонимая ветром, покатилась в черноту туннеля.
