Стоя на высокой стремянке, Настя рассовывала на верхние полки стеллажей толстые тома: «Пернатые Испании» — справочник, «Техника бальзамирования египетских фараонов», «Византийская юриспруденция и ее влияние на средневековое законодательство». От книг пахло плесенью, даже грибами. Верно, и выписывают их раз в три года. Однако Кира Климентьевна, заведующая хранением, которую в отделе за глаза называют бабкой, велела запихать их на полку с шикарным названием «Раритеты».
Стремянка ветхая, покачивается и скрипит — правая ножка короче левой — того и гляди, сверзишься. Настя вытерла пот со лба, присела на последнюю ступеньку. Там, внизу, сновали девчонки в синих халатах, во всех закоулках подвала мелькала замотанная белым тюрбаном голова Киры Климентьевны. А за окном проплывали короткие юбчонки, корявые и гладкие коленки, брюки — неглаженые, круглые, как водосточные трубы, и аккуратные, с острой, как лезвие, складкой. И никогда не узнаешь, какие лица у тех, кто там шагает, не увидишь их из подвала. Зачем она попала сюда, будущая художница-портретистка? Ну ладно, провалила рисунок на экзамене в полиграфическом, надо нарабатывать производственный стаж. Может, все-таки лучше было бы в маляры, как советовал папа? Он даже обещал определить на образцовую стройку здания СЭВ у Бородинского моста. Она испугалась тогда, не согласилась. Нет ничего противнее фальшивого положения. Девочка из обеспеченной профессорской семьи идет в маляры не по нужде, а с корыстными целями — выдать себя впоследствии за рабочую косточку, пробиться в институт. Нет уж, лучше рассчитывать на собственный талант. А если его нет? Очень даже просто, что и нет.
Внизу — очередной разнос. Разбушевавшаяся Кира Климентьевна отчитывает Федора Ивановича, стриженного под машинку седенького старичка, ведающего газетными архивами.
— Вы сбросили подшивки «Юманите» за пятьдесят шестой год прямо на пол! Вы не знаете, что в подсобке сырость? За двенадцать лет не успели узнать? Это не просто неряшество, это — cochonnerie!
И, схватив немыслимо тяжелую кипу книг, она вылетает за дверь.
— Какой темперамент! Какой темперамент! — почти восторженно повторяет Федор Иванович. — А что такое cochonnerie!
— Свинство! — с готовностью отвечает кто-то из-за полок.
— Ах, так. А как будет по-французски чертовка?
— Diablesse, — переводит Леля. Она уже давно прокисает со смеху в своем темном углу.
Склоки между стариками развлекают весь отдел, и молодые всегда готовы подбросить щепки в этот костер.
— Вот я и скажу ей, кто она такая, — ворчит Федор Иванович, — пусть знает.
И, выпрямив сутулую спину, удаляется к своим подшивкам.
Кира Климентьевна еще не вернулась, и Настя может по-прежнему отдыхать на стремянке. Есть какая-то прелесть в этом пребывании наверху, как в театре на галерке. Да и внизу она еще не живет среди этих новых людей, а наблюдает. Горчаков, учитель рисования, говорит, что портретист должен наблюдать по-серовски. Угадывать характер и даже судьбу человека. Как это трудно иногда! С некоторыми легко. Вот у Лики все на лице написано. Бледная, худая, чахоточная, нечесаные космы на лбу, смотрит нахальными прозрачными глазами прямо тебе в глаза — не моргнет. И сразу видно, что выбрала себе неблагодарную специальность — резать правду-матку, когда надо и не надо. Главным образом, когда не надо. Ну, а судьба?.. Судьба у таких, наверно, нелегкая. Но как угадать за смазливой мордашкой Нинки, по ее наивным синим глазкам склочницу-карьеристку? Или, глядя на серьезное, даже задумчивое лицо Инны, понять, что она дура и больше всего хочет выйти замуж. Да что там лица! Все непонятно в этом унылом подвале. Флегматичный Федор Иванович страдает какой-то манией или депрессией и находится под наблюдением в психоневрологическом диспансере, а неистовая полусумасшедшая Кира Климентьевна — спортсменка. Перед работой бегает плавать в бассейн, зимой каждый выходной отправляется в лыжные походы. Остроумная, интеллигентная Лика — плохой работник, а дура Инка и склочница Нина получают премии. Их портреты висят в вестибюле на Доске почета. А ведь Нина не знает ни одного иностранного языка и путается в латинском алфавите. Поди разберись, как это получается… А за окном сейчас рассеялся поток прохожих. Виден только мокрый асфальт и грязные желтые листья. Неужели сразу наступит зима и так и не будет золотой осени? Снизу из-за полок слышен чистый голосок Нади:
— Тетя Гулечка, тетя Гулечка, ты купила пельмени? А то я забегу в магазин после работы…
Каждый день она звонит по телефону этой тете Гулечке, беспокоится о ее завтраках и обедах. Даст же бог такую красоту такой тупице! Золотая коса в руку толщиной, розовые щеки, черные брови, — васнецовская боярышня. Ноги, правда, кривые. Кривые и толстые. Говорят, она верующая. Неужели правда? Голубиное ее курлыканье заглушает резкий голос Инны:
— Следующее занятие ПВХО — завтра в шесть. Чтобы все как штык! Без опозданий.
— Враг не дремлет, — откликается Лика.
Ирония Инне недоступна.
