Она тоже ничего не поняла. Подумала, что хайван — это трактир, что-то вроде чайханы. Оказалось — верблюд. Старик хотел утешить ее. Все туркмены молчаливые, не то что шумливые курды.
Ветер утих. Вертолет шел ровно. Она посмотрела вниз. Там уже не было такыров, начались барханы. Бесконечные плавные волны с мягкими гребешками.
Из разговоров попутчиков она поняла, что молодой — буровой мастер и едет домой, а старик — небит-дагский бухгалтер-ревизор. Хорошо, что они ни о чем не расспрашивают. А все-таки интересно — почему? Древнее азиатское презрение к женщине или деликатность? Впрочем, молодой-то русский. И все доискивается какой-то своей правды. Вот и сейчас говорит что-то смутное:
— Барханный кот брезгует своими соседями — гиенами. Поди разберись, где равенство, где уравниловка?
Старику эти завихрения ни к чему, он про свое:
— На охоту ездите? Джейранчики забегают?
Вертолет опустился на землю так же легко и неожиданно, как взлетел.
Все оказалось так, как она и думала… Ни травинки, ни листика. На площадке среди барханов десятка два бараков, рассыпанных вкривь и вкось. Кучи железного лома — ржавые части тягачей и тракторов, полузасыпанные песком. Очередь у ларька — привезли апельсины. Два прелестных щенка, палевых, с черным налетом, катаются по песку, кувыркаются, кусают друг друга за длинные тряпичные уши. Подбежал малыш в длинном пальто, в изумрудной бархатной тюбетейке, повалился на песок, вмешался в игру. Нет, здесь лучше, чем она думала. Есть дети, и даже собаки веселятся — жить можно. Она спросила, где найти инженера Колычева, и быстро пошла к ближнему бараку.
Дверь была не заперта. В комнатах — никого. Странное жилье — ни кухни, ни передней, в столовой висит жестяной умывальник, под ним ведро, электрическая плитка на подоконнике. В спальне — две кровати, покрытые красными стегаными одеялами с розочками, между ними — тумбочка с радиоприемником, на полочке — несколько книг. Она подошла поближе, посмотрела — три номера журнала «Бурение», «Страшный Тегеран» — перевод с турецкого, «Учись правильно говорить». На приемнике нераспечатанное письмо, адресованное Д. И. Пальванову. Значит, он живет с товарищем? Странно, она ни на минуту не подумала, даже когда увидела вторую кровать, не подумала, что, может быть, он давно женился. Вот потому она и любит его. Любит вопреки всем своим привычкам, интересам, вкусам. Там, за этим азиатским молчанием, — глыба, прочность. И только это чего-то и стоит на свете. Хватит с нее. Она уже любила блестящего, остроумного, разговорчивого, обаятельного… И он предавал ее любовь, и друзей предавал, и убегал от нее, когда ей было плохо. И все списывал на двадцатый век. Век сказочных скоростей, преодоленных расстояний, глобальных потрясений, моральной деградации и всего такого прочего.
— Все течет, все изменя… — говорил он и уходил на свидание с какой-нибудь официанткой.
Ничего, он был не блестящий, не обаятельный. Пошляк. Теперь стыдно вспомнить. Неужели, если кончается любовь, всегда стыдно вспомнить?..
Анна-Клыч вбежал без шапки, в распахнутом ватнике.
— Наконец-то ты приехала!
— А ты ждал?
— Целый год.
И все было, как она ожидала. Рубашка, пропахшая табаком, осторожные крепкие объятия, тишина, и только слышно, как часто стучит его сердце. Они сели на кровать, Анна-Клыч целовал и разглядывал ее руки.
— Как жалко, что они скоро будут не такие…
— Почему?
— Здесь трудная жизнь.
Он прошелся по комнате, включил плитку, поставил чайник и сказал:
— В загс мы поедем в четверг, а пока ты можешь ночевать у уборщицы Ольги. У нее мать уехала в Мары.
— Пока что?
— Пока мы не распишемся.
— При чем тут загс? Я приехала к тебе на всю жизнь.
— В том-то и дело. Если б на неделю, я бы не торопился.
— По-твоему, не все равно, когда мы распишемся?
— По-моему — нет.
— Какая у тебя каша в голове. Какая каша!
Он улыбнулся, помолчал, потом сказал:
— Я сбегаю к Ольге, пока обеденный перерыв.
И вышел из дому. Она посидела несколько минут, почувствовала себя одинокой и тоже вышла на улицу.
Только сейчас она заметила, что поселок лежит в довольно глубокой котловине, окруженной барханами. Она повернула за угол дома и пошла по дикой колее, проложенной тракторами. Удивительно тонкий песок все время передвигался, ложился по обе стороны колеи муаровыми разводами. Все было такое обтекаемое вокруг, такое мягкое, что ей захотелось прилечь. Она перешагнула через глубокую борозду и вытянулась на песке во весь рост. Дул слабый ветер, и мельчайший песок неутомимо двигался за ним, и все вспоминались старомодные штампы: шаловливый ветерок, легкокрылый зефир… Песок был такой мелкий, что начинало казаться, будто его вовсе нет, что это просто материализованный ветер и можно следить за его движением часами. Все теперь будет проворачиваться часами. Медленно, медленно. Пошли на глубину.
Вдруг она вспомнила, что чайник остался на огне, и побежала выключать плитку.
Когда в городе наступила жара и дворы стали поливать водой из длинных шлангов, Рекса перевезли на дачу.
— Живи! — сказал хозяин и спустил его с поводка. — Живи! Все твое.
