— Глаза не спят. Бессонница, милый, бессонница. Вот и ногу свело…
— А вы смеетесь…
— Надо бы, — говорю, — в поликлинику сбегать, да все некогда.
— Стоит ли? Врачи известно, что скажут.
— А что?
— «Домой пора, бабушка…»
И сам смеется.
— Ты вот что, — говорю ему, — два света не жги, довольно с тебя и настольной лампочки.
Погасила верхний свет, ушла на кухню. Рабочую куртку Боря изгваздал — надо простирнуть. Стираю, а в мыслях Петр Нилыч со своим юбилеем — чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. И Нинкины беды с ее темным царством: думаю — уйти ей от мужа, отдаст ли ребенка? Как же, отдаст — на том свете угольками… И про Леню с Зиночкой мысли: как они там в Крыму поладили, вернули себе любовь?.. А горше всего — про Наденьку… Увезут на край света, а она еще махонькая. Чем жизнь порадует?
Утром опять душа не на месте. Что там дед, — может, и без хлеба сидит? Теми же ногами — домой в слободу. Подхожу к дому с булками — узнать не могу! Кирпич штабельком в палисаднике. Известь и песок. Кровельщики задрали крышу, а сами сидят, свесили ноги — перекур. Плотники на галдарейке олифят стену. Вася на ворота сел верхом, столб обушком укрепляет, Нилыч ему гвозди подает. Меня будто не заметили. А я думаю: «С чего это Вася взялся помогать? Какая их связала веревочка?» Вслушалась — разговор крепчает. Соперники!
— Газет не читаешь, Василий Васильевич, вот и ветер у тебя в голове! — кричит Нилыч. — Двадцать второй съезд ставку на таланты сделал. Таланты и грамота! И хотя мы, рабочий класс, гегемоны, а все равно обушком до коммунизма не достучишься…
Вася как раз обушком орудует. Кепку сдвинул на затылок, сам с ворот свесился.
— Значит, сам от себя — от рабочего класса отказываешься? Кем всю жизнь прожил? Эх, ты, а еще ги-ги-мон!
— Мы с тобой были гегемоны, — отвечает Нилыч, — а нынче пускай наши дети дипломами обзаводятся. Нынче, брат, автоматика, кибернетика… — Повернулся ко мне и как рявкнет: — Из школы позвонили! Наша Надька двойку по письменной схлопотала! В аттестат пойдет, ясно? Не пришлось бы ей за коровьими хвостами походить. На целине. С комсомольской путевкой…
— Может, ей только того и хочется? — вставляет Вася. — Может, ей белый свет повидать интерес?
Я схватилась за щеки: сейчас выдаст Наденьку!
— Говори, да не проговаривайся! — Так ему кинула и, чтобы разговор перевести, спрашиваю Нилыча: — А о чем было сочинение?
— Про «Мать» Горького.
— Эка разговор — мать! — фыркает на воротах Вася, на меня показывает: — Своих-то матерей в грош не ставим!.. За нее бы тебе, Нилыч, пятерку иметь, а на двойку сдал…
— Сравнил… — усмехается Нилыч. — «Мать» Горького целую эпоху в себе воплотила… И со знаменем. И по тюрьмам. И вообще. А Аксинья Ильинична — женщина темная, неграмотная, отсталая. Она этого ничего не понимает…
Я авоську с хлебом повесила на калитку да и пошла.
Неграмотная…
Нилыч меня обидеть не может — никому он покоя не дает, кошку и ту готов поучать, как ей мышей ловить… Иду я, людей не замечаю, а в мыслях Наденька. Иду, спотыкаюсь.
Темная…
Я считала — выращу детей, на ноги поставлю, а там живите, как хотите, стали умней матери. А выходит, помощь нужна и умному. К Наденькиной школе подошла, стою, людей вокруг не замечаю.
Отсталая…
Гляжу, Наденька с подружками глянула в открытое окно, с пятого этажа, сверху. Рюкзаки из окна показывают: дескать, собрались в отъезд, а ты, бабка, потерпи, смирись.
Я пошла дальше. Иду.
Темная. Неграмотная. Отсталая.
Вечером в большой квартире тоска — ох, как хочется словом перекинуться, отвести душу. Боря понятливый, войдет ко мне в кухню, учебник под мышкой, встанет у окна — вроде слушает. Я замесила тесто, раскатываю на доске.
— Тоже не спится? — спрашиваю.
— Наоборот! Умираю — спать хочу.
— Что же не ложишься?
— Заниматься надо.
— Ну, давай кофейку сварю. Кофей сон разгоняет.
— Вот характер какой у вас беспокойный. Я и сам могу…
А с места не трогается: уставился в окно, будто дожидается кого-то. Я вытерла руки, поставила кофейник на плиту.
— Беспокойный характер — это ты правду сказал. И когда только угомон возьмет… Смолоду я спокойная была. Думала: проживу, как люди живут, как все. А пошли дети — куда что девалось? Дети-то не должны жить, как все, должны лучше всех…
Вдруг звонок в прихожей. Я, конечно, открывать, руки обтираю. Только Боря меня опередил.
— Я сам, — говорит, — не беспокойтесь.
— Мне, милый, это не в труд…
— Вам незачем, — меня отстраняет, — вдруг из милиции или управдом, а вы не прописанная.
Уговорил. Сам открыл. Я не вдруг сообразила, чего он меня от двери оттиснул. А это он проводил Наденьку в кабинет. Я даже рассердилась, заглянула в дверь.
— А ты сам-то прописан? — спрашиваю.
Он смеется. Ему весело. А Наденька — та немного смутилась и говорит:
— Там у нас дома, бабушка, полный сабантуй! Дядя Вася с малярами чудит. Дед тебя дожидается… Мрачный! Я, видишь ли, хлеб не тот купила. Ты бы поехала.
— Ладно, — говорю, а с Бори глаз не спускаю. — Был бы хлеб, а мыши будут…
Боря смеется. Ох, хитер!
Вдруг зазвонил телефон. Часто-часто.
— Это, — говорит Боря, — междугородный. Вас вызывают.
И верно: Зиночка.
