Совет ветеранов у нас при заводоуправлении. Комната просторная, а все тесно: стариков набирается в иной день с полсотни. Кто в культкомиссию насчет экскурсии, кто в бытовую — про квартиру или путевку, кто по делам подшефной школы, вроде Комолова. Тут же пионеры готовят выставку: расставили свои модели. И, конечно, Василий Васильевич — ко всякой бочке гвоздь — помогает им оснастить космический корабль. Нилыч как вошел, в комнате еще тесней стало.
— Это что ж такое тут уставили? — говорит на ходу, а сам мимо космического корабля пробирается.
— Тебя, Петр Нилыч, снаряжаем на Луну, там конференция назначена, — подбрасывает Вася.
Все смеются, обращают внимание: сам Лобов пожаловал, с чего бы? Пробрался Нилыч ближе к окну. Там председатель совета Афонин со всем своим пленумом. Увидел редкого гостя, подставляет шашечницу — расставляет шашки. Это у них — в минуту, чисто дети.
— Давненько тебя не видели. Сразимся? Не забыл, как на пересменках играли?
— Я не забыл. Вот меня, это верно, забыли, — отвечает Нилыч и ход делает. — Намедни явился репортер, ну, думаю, вспомнили: семьдесят лет решили отметить. А он, видишь ли, ищет мою внучку — с Сибирью по радио разговаривать. Енисейские речники нашими катерами интересуются.
— Стало быть, выходит на широкий простор твоя внучка. Радуйся.
— Улита едет — когда-то будет. Не об ней речь.
— Значит, пришла пора тебя сызнова отмечать?
— Чем награждают-то нынче? — интересуется Нилыч.
— Кого как. Комплект теплого белья, к примеру, черную сорочку для дома, а сюда, на завод ходить, — белую. А как уборщице Сениной дали квартиру, то поднесли скатерть и занавески.
— Ты не болтай про Сенину, — отвечает Нилыч, — а вот как на соседнем заводе чествовали знатного моего друга, депутата от трудящихся Колесня, — что бы так и меня! Лучше не надо, а чтобы и хуже не было.
Старики слушают, не молчат:
— Привык диктовать!
— Сделали из тебя икону, Лобов!
Один выскочил да за всех кричит ему в ухо:
— Я тебе всю правду скажу, Нилыч! Тащили тебя в гору, а на вожжах и лошадь умна!..
Все смеются, беда! Только Вася Комолов внимательно слушает, — видно, на свою мысль напал.
Петр Нилыч смешал шашки на доске:
— Все вы тут спелись!
Хлопнул дверью, зашагал по коридору. А из зала — там спевка идет — голоса:
И в тот же вечер — об этом мне потом Наденька рассказала — зажглась в Васиной комнате настольная лампочка. Лежит на столе перед Комоловым длинный список: адреса разные — фамилии одинаковые, наши фамилии, Лобовы. Комолов диктует, а Наденька чистым почерком на конвертах выводит, заклеивает язычком, на щегла в клетке поглядывает.
— Барнаул, Свердловск, Кушка… — читает вслух Наденька. — А скоро и мне напишут: Красноярск, речной затон, Надежде Лобовой.
— Надолго в Красноярск?
— А кто знает. Мы всю Сибирь должны объездить. На какой реке наши катера монтируют — туда и мы…
— Не страшно тебе? По общежитиям, без своего угла. Молодежь нынче грубая. А ты еще жизни не видела.
— Я храбрая…
И вот уже побежали письмоносцы. К Сенечке с Клавой на Урале, в их дома гарнизонные.
В зеленом городе Краснодаре — к Александре в гостиницу, где она живет второй год.
К Митьке по талому снегу в Воркуте…
Приглашения.
А как пришло приглашение к Лене и Зиночке, мне об этом рассказал их водитель Боря. Они от нас близко, в городе, если трамваем — сорок пять минут с пересадкой.
Утром позвонила к ним в дверь курносая девчонка с сумкой, отворил Боря — он свой человек в семье.
— Пускай получатель распишется, — говорит письмоноска.
— Давай уж я подмахну, им не до этого.
Девка любопытная.
— Мне, — говорит, — уже намекнула лифтерша. Разводятся?
— Много будешь знать, скоро состаришься.
Боря не сплетник, этого нет. Принял письмо да бочком из прихожей на кухню, чтобы не помешать разговору. Только глянул в двери, а они в комнате сидят на чемодане оба: Леня и Зиночка. Со стороны посмотреть — будто голуби. А это они чемодан уминают, чтобы прихлопнуть. Давно у них полный разлад. Последние два месяца Леня и дома-то почти не ночует. А теперь надумал в Крым — в отпуск. Зиночка крепилась, молчала, а перед дорогой-то все и разошлось — поняла, что будет этот отпуск на всю его остатнюю жизнь.
Илюша в соседней комнате упражняется на рояле. Слышит Леня — что-то притихло там, подошел к двери. Илюша головку склонил на клавиши, черные завитки на затылочке подрагивают. Леня закрыл дверь, закурил.
— Поедем вместе? Поживем — увидим…
Зиночка не встала с чемодана, только голову подняла.
— Это всерьез?
Уж куда серьезнее: на Лене лица нет. Курит-дымит.
— Поедем, говорю, вместе. Хочешь?
Качнула головой: нет.
— Я ведь люблю тебя, — говорит Леня.
— Неправда.
— Нет, правда. Помоги. Мне бы только вырваться, забыть. Поедем, попробуем. Может, склеится…
— Не могу я уехать — на кого оставим Илюшу?
Тут она в голос заплакала. И вот лежит она лицом в подушку. Леня подошел, нагнулся погладить и видит в черных кудрях белый снег.
— Борю попросим, — говорит он, — пусть у нас поживет.
— Глупый ты, глупый…
