Как сказала она эти слова, что-то в ней отпустило. Ослабела и уж не тем — каменным — голосом заговорила:
— Мне перед бабкой стыдно, как я тебя не удержала. Помнишь, как нам жилось у бабки?
— Когда Нинка училась на баяне… Помнишь? — подхватил Леня. — Приедем из города, а там музыка изо всех окон!
— Зачем мы оттуда уехали… — шепчет Зиночка.
— Постой, я, кажется, придумал, — говорит Леня.
Повеселел. И на кухню. Зовет шофера.
— Боря, за мной! Поехали к старикам в поселок.
Надо вам сказать, местожительством нашим я издавна довольна. Покойный свекор, как пришел из деревни на завод, срубил в слободе дом о пяти окнах, Петька ему помогал. И сад тогда разбили. Проулок тихий, и все в горку, в горку, над рекой. Одно слово — рабочая слобода. Между каменных плит весной пробьется травка. Дворняга дремлет у крыльца с навесом. Липы свешиваются над заборами. А на самом пригорке — каланча пожарной команды, там нынче картофельный склад. И редко кто проедет мимо. Да и ходят одни наши соседи, все уже больше пенсионеры. Молодые — давно кто куда…
А тут подкатила «Волга». Прямо к калитке. И Боря к нам во двор. На крыльце Наденька. С купальником через руку. Боря так и застыл. Давно она ему нравится. Только встречаются редко.
— Навытяжку? — спрашивает Наденька. — Вам бы в армии служить.
— Разве ж вам только военные честь отдают? Я думаю, даже уличное движение должно останавливаться.
Застеснялась от удовольствия, а не подает виду. Крикнула:
— Бабушка, это к тебе! — и сама в щель — у нас в заборе потайной ход к речке. Вижу — шофер за нею.
Леня меня дожидается в «Волге». Вышла я к нему с кухонным полотенцем, руки мокрые. Он открыл дверку, усадил рядом.
— Что ж в дом не зашел?
— Разговор, — говорит, — не при отце. Как его здоровье?
— Он теперь, — говорю, — тран-бам-мил пьет, и еще — дрись-ирпин. А с тобой что, Ленечка? — спрашиваю.
— Плохо, мама. Плохо.
— Что плохо-то?
— А плохо, мама, что жить нам с Зиночкой больше незачем. И невозможно расстаться — Илюша.
— Не будет этого, — тихо говорю.
— Вот приехал с тобой посоветоваться. Одна ты у меня. Говори.
— Разойтись хотите?
— Похоже, — говорит, — на то.
— Как же так, пятнадцать лет прожили — и разлюбил? Такую сердечную женщину разлюбил?
— Понимаю, все понимаю.
— Ведь жена у тебя просто красавица, — это я ему тихо, вполголоса. — И самостоятельная женщина, доктор. И когда Катя, покойница, болела, Зина мне помогла больше родных детей…
Он вздыхает тяжко, чуть что не стонет. А ведь какой всегда веселый, быстрый. Больно глядеть на него.
— Влюбился, — говорит.
— В кого же, можно узнать?
— В молоденькую. Стыдно сказать — в манекенщицу. Глупо это, сам понимаю, глупо…
— А я этих глупостей не могу понимать. Манекенщица твоя, видно, — дрянь-баба, кому хочешь на шею повиснет, лишь бы генеральские погоны. И ты об ней забудь, я тебе приказываю, слышишь?
Сижу рядом с ним, внушаю, в глаза гляжу. И знаю: видит он не меня, старушку затрапезную, а ту свою мать, какую помнит с детства. Все-то она знает и все может. И хочет он сейчас, чтобы я разбередила его совесть, затем и приехал.
— Я, мама, думаю с Зиночкой поехать в отпуск, — говорит. — На последнюю проверку: сможем ли дальше жить…
— Это хорошо. Сразу езжайте. Помочь тебе? Деньжата нужны?
Ленечка засмеялся — рассмешила я его — и сразу вроде оттаял, расположился. Люблю его, что он никогда в беде не киснет.
— Что ты! Какие там деньжата! А вот кто за Илюшей присмотрит?
— А ты, говорю, сигналь шоферу, сигналь, чего время терять. Ты не беспокойся, я все сделаю. Я с детьми и по хозяйству привычная. Ты сигналь, сигналь шоферу. Я только соберу узелок, я — в секунд…
И вот сигналит Леня шоферу, а я дверку никак не открою, он помогает, смеется, а уж из калитки к нам шагает Петр Нилыч.
— Куда собралась, вертихвостка? — Нилыч всегда при детях строго со мной говорит.
— Увожу мать к себе погостить, уж ты прости.
— Не жалеете. Себя только помните. Стара мать — жить в сторожах. Руки ее отработались, ноги отходились…
Я вернулась от калитки.
— Обо мне и собаки не брешут. Я согласная. Тебя мне только жалко, да уж тут обстоятельства… Слышь, об-сто-ятель-ства…
Как скажу с расстановкой, да еще иной раз добавлю: «И концы!» — это он понимает. Он хоть и П е т р, что по святцам значит к а м е н ь, да я тоже ничего камешек, как до главного дойдет.
Поглядел Петр Нилыч на Ленечку, потом на меня. Повернулся и пошел.
Возвращаюсь к машине со своим узелком — вмиг собралась, — а из щели в заборе вылезает обратно Наденька. И Боря за ней с веточкой сирени.
— Значит, уезжаете? — спрашивает. — Цыганской жизни хотите? Стоит ли?
Наденька смеется:
— А бригадир как раз «Цыганами» и соблазняет! «Как вольность, весел их ночлег и мирный сон под небесами…»
— «…между колесами телег…» Это и мы в школе учили.
