— Ты пореже говори, — кричу, — я все пойму! Илюшка наш здоров, от рояля зубами не оторвать. Вот послушай…
Отняла трубку от уха. Хоть и за двумя дверями, а все равно слышно. Пусть материнское сердце радуется.
Повесила трубку. Боря за спиной стоит.
— Как там у них? Загорают?
— Ничего, — говорю, — все в полном порядке…
Пошла к Илюшке. Стала в дверях. Он не видит меня. Играет. Пальчики бегают по клавишам.
Так они бегают с утра до вечера… И второй день. И третий…
Над старой не смейтесь. Пока сыновья небо штурмуют, у нас, матерей, на плите молоко бежит.
День ясный. Солнце играет. Я взяла Илюшкин велосипед за рога, у него карданную передачу заело, качу по улице — в ремонт. Только замечаю: народ скопляется кучками у рупоров. Левитан говорит. Что бы это? Вдруг поняла: в космос летят!
И верно: у фотовитрины толпа, выставлены портреты. Подполковники, майоры, кто их разберет, а шлемы знакомые.
— Молодые, видать?
— Говорят, третий виток делают.
Я бегу по улице, спицы сверкают на солнце. Из окон, из рупоров — веселая музыка. И у меня сердце поет петухом. Илья, думаю, тоже полетит в свой срок. А мой махонький, некрещеный — Лешенька? Дай, думаю, в ихний мрачный дом загляну. Так потянуло к Нинке.
Надо выйти к берегу и по мосткам к воде сбежать. Зять Валерьян заведует на торговой пристани погрузкой-выгрузкой, и квартира у них на брандвахте.
Ввалилась…
Помещение порядочное, а темно и душно. Оконца круглые, свет пучком пробивается, в углах мрачно. Там по углам всего вперемешку: рижский гарнитур и кованые сундуки, киот с лампадой и телевизор.
Зять Валерьян сидит за столом. Стаканчик и бутылка с высотным зданием. Подает ему сватья Гусарова. Нина кормит у окна ребенка.
— Слыхали? — спрашиваю. — Наши орлы опять в космос летают!
— Выключи, — говорит матери Валерьян.
Это, значит, без меня слушали, а при мне не желают. Сватья за шнурок — дерг, а ко мне задом.
— Космонавтка! — шипит, как змея. — Лети, лети! Где-то сядешь.
Прислонила я велосипед к стенке, подошла к Нине, обняла. Она щекой к моей руке прижалась. Все понимаю.
— И ноздря у него, — говорю, — как у деда, и бровки, как у Наденьки, и ушки — в Лобовых. А не спит он, потому что душно, окна глухие. Хоть бы дверь отворили. День-то какой веселый.
Пошла дверь открывать, а Гусарова — туда же. Развела руки, загородила, черный полушалок с локтей свисает — не старуха, а ворон зловещий.
— Простынет — опять крестить не дадите?
Тут меня взорвало.
— Космонавты небо штурмуют, а вас когда разум проймет?
— Когда черт помрет. А он еще не хворал, — отвечает зять.
Надо сказать, этим зятем у нас все недовольные. Первое — без образования, а этого Петр Нилыч не любит. Второе — из плохой семьи. Отец его — взяточник и ворюга, в тюрьме его держали, но выпустили и дали справку «минус шесть» — что он человек опасный для шести губерний. Сына это не коснулось, а все думается: с яблони — яблочко, с елки — шишка. И нашей семье такое родство обидно.
Подошла я к столу, не спросясь присела, посуду отодвинула от себя и спрашиваю:
— Отвечай, Валерьян: зачем ребенка крестить при советской власти?
— Советская власть, — говорит, — сама по себе, мы — сами по себе.
— Чем же тебе советская власть не по носу, что себя от нее отдаляешь?
Молчит. Ковыряет в зубах. На слепого очков не подберешь.
— Чего привязались? — говорит. — Мой ребенок: хочу — крещу, хочу — рыбкой на дно пущу. Ясно?
Поглядела я на Нину. Она опустила голову, мнет уголок пеленки, слезы показать стыдится.
— Дочь ты моя, дочь! За каким же невзрачным человеком хочешь жизнь прожить! Ты поверь мне, грамоте я плохо знаю, а людей разбирать могу. Уходи ты отсюда и дорогу забудь.
Подбежала к ней, целую в темечко, плачу. А она руки мои ловит, шепчет:
— Давно все понимаю, мама, но не могу. Не могу.
Господи, до чего женское сердце слабое! И чем укрепить, не знаю.
— Нина, доченька, — говорю, — жизнь-то, она не в постели, она с человеком, жизнь. Ты о сыне подумай: чего наберется от такого отца — как перед советской властью двурушничать, как легче прожить? А легкая жизнь — неверная! Ты не бойся, ты же работаешь. Пока мы с отцом живы — все ваше…
— Трудно, мама, люблю.
Тут зять ободрился, закричал:
— Не командуйте! Не обзывайте! Старая баба, а семью разрушаете! Тоже мне партком и завком на квартире! В какую дверь пришли, в ту и катитесь!
И поверите — взял меня за плечи и повернул к двери. Верно говорят: сын в отца, отец во пса, а оба в бешеную собаку. Тут Нина не выдержала. Откуда голос взялся у бессловесной? Как крикнет:
— Не смей мою мать трогать! Хватит с меня! Хватит… хватит…
Укутывает в одеяло Лешеньку. Руки дрожат, ходуном ходят.
— Только не серчай, — говорю спокойно, — только не серчай, молоко пропадет. Решай сама. Твердо. И приходи.
Уж и не помню, как я выскочила, взбежала по мосткам. Велосипедные рога впереди меня летят. Солнце и музыка из рупоров. А на душе — тьма. Вдруг машина подкатывает. Это наш Боря.
— Аксинья Ильинична, откуда вы? Подвезу.
Велосипед подхватил — и на заднее место в машину. А меня с собой усадил. Едет, посматривает, улыбается, от быстрой езды и я подобрела.
