Однажды в третьем классе замещающая учительница дала нам творческое задание: мы должны были закрасить чистый лист, хаотично водя черным карандашом. А потом заполнить пробелы любым цветом, каким захотим. Должен был получиться не какой-то определенный рисунок, учительнице нужен был абстрактный взрыв форм и цветов. Она сказала, что, когда мы закончим, распознает таящиеся в хаосе образы и научит нас их видеть. Я воспринял это задание как вызов и скреб, царапал, раскрашивал. Как мне казалось, там просто каляка-маляка – и ничего больше. Я показал учительнице лист. Она долго-долго-долго присматривалась. Я уже решил, что выиграл, но она вдруг сказала, словно досадуя на собственную невнимательность:
– Ах вот оно что! Птичка с тыквовидной головой высовывается из гнезда, похожего на кокон.
Я моргнул, не видя, не желая видеть картинку. Но потом тоже различил. Разноцветные пятна, похожие на артефакты в старом ламповом телевизоре, если сидеть близко к экрану, слились в птицу с широкой тыквовидной головой. Она выглядывала из гнезда, слишком маленького для нее. Похоже, птица сердилась, что ее потревожили. Я и сам злился, причем не понимал, на что именно. Сейчас понимаю: учительница наглядно доказала, что я не всегда способен видеть суть вещей.
Вспомнив эту чудовищную птицу, я пришел в ужас. Стоя в одиночестве в темном классе мертвой, обреченной школы, я не хотел знать, что скрывают царапины на стене подсобки. Я страшился увидеть ту птицу: а вдруг на этот раз у нее голова больше или клюв шире? Или она наконец вылетела из гнезда? Я еще раз осветил пол фонариком.
Проникаться ролью настолько, чтобы раздеваться до трусов, я не планировал. Хотел иметь возможность убежать в любой момент, так что лучше быть одетым.
– О’кей, – сказал я, прочистив горло, и сразу вышел из роли. Шагнул в подсобку, стараясь не касаться спиной исцарапанной стены. Закрыл дверь почти полностью, оставив щель шириной в дюйм или два, как в последнем кадре этого дня. Прижал фонарик к груди, направил луч сквозь щель на потолок, и по классу заплясал призрачный желтушно-белый свет. Я сосредоточился на вхождении в роль, медленно опустился на пол и сел, скрестив ноги. Потихоньку расслабляя спину, уперся в ту самую стену. Посветил по сторонам фонариком. Справа потолок и стена сходились ниже, и места было немного – туда обычно ставили коробки со старыми исписанными учебниками. Я на мгновение представил, как Глист в маске ложится, вытянув туда ноги, потому что не умеет спать сидя. Слева пространства было на пять футов больше. В задней стене было множество пустых полок, а напротив – два гнутых крючка для одежды на высоте роста ребенка.
– О’кей, – повторил я шепотом и выключил фонарик. Внезапно навалившаяся абсолютная темнота сбивала с толку. Я отчаянно заморгал, пытаясь избавиться от цветных пятен перед глазами. Неуверенно потянувшись, растопырил пальцы на грязном полу, решив на мгновение, что меня каким-то образом перевернуло вверх тормашками. Дышал часто, шумно. Сосредоточившись на сиплых звуках своего дыхания, я попытался «перенастроиться» и уставился туда, где, по идее, должна была находиться дверная щель.
Наконец глаза привыкли к темноте, и я различил льющийся в окна класса слабый свет. Когда заметил за дверью «темноту посветлее», дыхание восстановилось, стало размеренным. Но тут в стене за моей спиной что-то заскреблось.
По телу пробежали мурашки, страх будто облепил лицо и голову, увлекая меня на дно. Голова закружилась, я решил, что эти звуки издает существо, оставившее глубокие беспорядочные царапины и, что еще хуже, оставляющее их сейчас. Я чувствовал на похолодевшей спине вмятины и бороздки от когтей. Все внутри кричало: «Вставай и беги!» Я на мгновение представил безумный забег по школе и спасительный глоток свежего ночного воздуха. Но остался.
Я никогда не был храбрецом, даже сейчас. Не знаю, храбрость ли – остаться в крошечной подсобке, но я заставил себя остаться, притворившись кое-кем другим. Став им.
