Кто-то щелкнул выключателем на стене, где-то у Карсона за спиной. В комнате становится темно.
Щелк.
Свет снова загорается.
Карсон не осмеливается оглянуться и бежит из комнаты в комнату, а мы следуем за ним по пятам. Когда он входит, в каждой комнате царит темень, но после каждого щелчка (где-то позади) включается свет.
Карсон мечется по комнатам, а свет то вспыхивает, то гаснет.
Карсон плачет и зовет отца.
Этот безумный вояж заканчивается в длинной СТОЛОВОЙ.
Здесь горит подвесной светильник, имитирующий люстру со свечами, – две из шести узких лампочек не работают. Из всех пройденных Карсоном комнат эта – первая, где свет включен.
Карсон останавливается, сделав всего шаг в столовую. Мы уже были здесь раньше, тем же вечером, когда Карсон шутил о том, что нормально ходить по улицам одному с бензопилой.
Посередине стоит маленький – слишком маленький для этого протяженного помещения – деревянный стол. Стулья к нему придвинуты так, что их спинки упираются в столешницу.
Единственный звук – прерывистое дыхание Карсона.
Он тянется к выключателю на стене справа от себя.
Щелк – свет гаснет.
В тот же миг с верхнего этажа доносится топот, достаточно громкий, чтобы Карсон затравленно задрал голову к потолку.
Он смотрит наверх, а шаги и глухие удары продолжаются, нарастают и странно множатся, как будто целая толпа людей в панике носится по второму этажу.
Сердитые вопли отца переходят в захлебывающиеся вопли.
Безошибочно угадывается последний звук: чье-то тело с глухим полустуком-полушлепком падает на пол.
Теперь пол наверху скрипит под тяжестью шагов кого-то одного. Вскоре эта странная поступь достигает лестницы.
Затем наступает тишина, нарушаемая прерывистым сопением Карсона.
Из столовой вглубь дома ведет арочный проем. За ним – в нескольких футах впереди – виднеется простая белая стена. С левой стороны на порог арки ниспадает тусклый свет.
Карсон смотрит через столовую – в проем и вглубь дома, – ожидая, что кто-то вот-вот появится там, впереди.
Он ждет; вместе с ним – и мы.
Карсон не убегает. Дело не в том, что он принимает типичное неверное решение, которое всегда принимают жертвы фильмов ужасов. Он отнюдь не заблудился в этом лабиринте. Он знает выход, но не хочет идти туда, потому что выхода все равно нет. Мы и сами поймем это к концу сцены.
Как и нам, Карсону нужно увидеть, что может появиться на пороге арки. Встретиться с неизбежным лицом к лицу.
Ожидание – сущая мука. Каждая секунда – это вызов. Когда же в проеме в дальнем конце столовой появится Глист?
Может, в эту секунду?
Или в следующую?
Или СЕЙЧАС?
Мы предвкушаем. Предвкушение – это первая ступень ужаса в этой переходной сцене ожидания.
Внутри мы напряжены, и нам нужна разрядка. Это же фильм ужасов, а у жанра ужасов есть правила, не так ли? Нам нужно исполнение обещания, подтверждение; даже если мы думаем, что знаем, что увидим, нам все равно нужно это увидеть.
Кто-то в такие моменты прикрывает глаза, смотрит сквозь пальцы. Кто-то напрягается, вжимается в спинку кресла. Кто-то предпочитает отвлечься на беззаботные мысли, потому что не может справиться с тем, что вот-вот увидит. Кто-то, конечно же, бравирует – смеется и ведет себя так, будто что-то подобное видел тысячу раз.
Мы ждем появления Глиста уже двадцать секунд.
Картинка на экране практически статична: темная столовая, арочный проем, украшенный лепниной, и в этой рамке – все та же простая оштукатуренная стена и тусклый свет, идущий от какого-то источника вне поля зрения.
Дыхание Карсона замедляется и приходит в норму.
Мы начинаем задаваться вопросом, не упускаем ли чего-нибудь из виду, и вместо того, чтобы смотреть на арку, пристально вглядываемся в темные углы комнаты; ищем кого-то или что-то вдоль стен, за обеденным столом и даже на потолке. Что-то, должно быть, прячется там, ухмыляется в темноте, наблюдает за нами без нашего ведома, и нам снова становится страшно, по-настоящему страшно. Но мы не видим ничего, кроме огромной комнаты и пустой арки.
Мы гадаем, что произойдет в первую очередь: нам все же покажут Глиста, появляющегося в арке, или кто-нибудь из зрителей сморозит что-нибудь остроумное во всеуслышание? У кого окажется меньше очков в этой игре «на слабачка»? Пока что из зала не раздается ни единого возгласа – но это пока. Потом, конечно, кто-нибудь хихикнет, разрядки напряжения ради. По залу гуляет тихий ропот. И вот один парень кричит из недр зала: «Бу-у-у!» Кто-то удивленно ахает, большинство – смеется. Большинство, но не все. Кто-то все еще глядит на статичный кадр, понимая, что что-то происходит уже не просто на экране, а в зрительном зале.
Мы по-прежнему смотрим в арку, венчающую купающуюся в полумраке комнату. Это просто кадр из фильма ужасов. Один из миллиона кадров в одном из тысячи подобных фильмов.
Мы смотрим и ждем целую минуту, и по меркам кинематографа это уже грех. Целая вечность прошла – и?..
