В кинотеатре царит непринужденная болтовня, как будто все собрались на вечеринке. Кто-то не разговаривает – или уже наговорился. Мы снова оглядываемся на незнакомцев рядом с собой, наблюдаем за ними, как за персонажами кинофильма, и решаем, что кто-то из них посимпатичней других будет; и как же странно, что мы сейчас собрались вместе здесь, в темноте, расселись по рядам и смотрим невесть что! Кто они, все эти люди? Кто они на самом деле? Они хорошие люди? Как протекает их повседневная жизнь? Какие у них секреты? Мы задаемся вопросом, сколько людей в кинотеатре совершили ужасные, неописуемые поступки. Интересно, много ли тут, с нами, потаенных монстров. Наверняка же хоть один найдется.
Многие ли из них с радостью поступили бы с нами так же, как с Глистом?
Кто-нибудь непременно попробует взглянуть на себя как бы со стороны; как на незнакомца. Боится ли этот незнакомец из гипотетической параллельной реальности нас? Нужно ли ему нас бояться? «Хороший человек» – это, собственно, кто или что вообще?
Затем мы смотрим на наших друзей; девушки – на парней, парни – на девушек, болтающих и забывших про происходящее на экране. Мы удивляемся, насколько хорошо их знаем, и, не формулируя это прямо, думаем, что наши близкие, сидящие в большой темной комнате, – это метафора того, до чего же они на самом деле непостижимы. Мы задаемся вопросом об их секретах. Гадаем, а не совершали ли они ужасные поступки, как подростки в фильме. Прикидываем, насколько хорошо нас знают наши друзья и близкие. Если бы они взаправду хорошо знали нас, захотели бы по-прежнему быть рядом с нами? Преодолен второй порог ужаса. Вышеописанные мысли, думаем, никто не назовет приятными или вдохновляющими, и, чтобы отделаться от них, только и остается, что снова обратиться к экрану, несмотря на то что мы уже устали от него. Там застыло изображение, неизменное и статичное. Мы долго и пристально смотрим на него, и поначалу оно кажется частью театральной декорации, будто глядишь в окно – и понимаешь, что предстающий глазам ландшафт находится где-то в другом месте; что до него, вопреки впечатлению, не рукой подать.
Кто-то из нас (дома, либо в одиночестве, либо игнорируя разговоры вокруг) пристально смотрит на экран, и уже даже кажется, будто видны едва заметные изменения: вроде бы тени еле заметно колеблются, их контуры неуловимо меняются, и словно бы даже понимаешь, откуда вот-вот покажется монстр, – но нет, стоит моргнуть, и осознаешь, что ничегошеньки не изменилось. Кадр статичен.
Мы ждем уже четыре минуты.
Кому-то из нас везет – и это слово выбрано здесь не с намеренной иронией, хотя можно легко возразить, что знание правды не приравнивается к везению, – оказаться в кинотеатре, или у себя дома, или в квартире друга, где все спокойно. Действо продолжается достаточно долго, чтобы детишки могли поиграть, разрядить нервное напряжение, поделиться шуткой-другой, – все это необходимые аспекты непрерывного опыта, и вот мы, зрители, уже снова готовы к участию в дикой игре.
Кто-то из нас находится в шумном замкнутом пространстве и не обращает внимания на звуки вокруг, но не потому, что так хочет, а потому, что так надо.
Мы пристально смотрим на изображение и экран. На данный момент кто-то уже непременно забыл о Карсоне, думает только о себе. Все всегда зависит от нашей перспективы, и тут-то мы и понимаем, что одиноки, даже если это вроде бы не так.
Кто-то пытается проанализировать образ: пустая арка, пространство между ней и зрителем, тусклый свет на другом конце, омут тьмы, из глубин которого мы смотрим. Кто-то увидит здесь метафору, скрытые смыслы; на деле смысл всего один.
Кто-то пребывает в инстинктивном страхе перед тем, что образ окажется слишком прилипчив. Что потом, когда придет пора вернуться домой, лечь в кровать, выключить свет, он все еще будет стоять перед глазами. Возможно, образ явится позже в кошмарном сне – и там-то черная магия, положенная в его основу, раскроется в полную силу, ведь сны свободны от оков «правил жанра» и «хорошего тона». Хуже всего будет, если эта назойливая страшная картинка останется с нами и после пробуждения, когда придет черед открыть глаза среди ночи в темной, полной фантомов спальне.
Мы слишком долго смотрели на нее – как же ей исчезнуть после окончания фильма? Нравится нам этот фильм или нет, после такого мы его никогда не забудем.
Кто-то из нас еще помнит, что Карсон смотрит на то же изображение, а оно смотрит на него так же, как и на нас. Что оно видит? Мы ведь не хотим знать, что оно видит, не так ли?
Наконец, вот сейчас, когда время ожидания приближается к пятиминутной отметке, грядет преодоление третьего порога ужаса.
