Я бы тоже высказался против идеи портить маску, если бы мог. Знаю, что это трусливо с моей стороны. Разве в тот момент правила касательно того, могу я говорить, находясь в маске, или нет, имели значение? Конечно, я мог что-то сказать, или сделать, или отказаться. Но я не стал.
Обсуждения продлились еще долго, и я не помню, кто там что говорил, но никто не признался вслух, что настолько обеспокоен или даже напуган этой затеей, что стоит плюнуть на нее. Шаг за край был сделан, дальше – только свободное падение; да и груз скопившихся за неделю неверных решений тянул сугубо вниз. Мы не смогли выдернуть парашютный шнур: нас зачаровало то, как земля величественно устремилась нам навстречу.
Никто не верит мне, когда я говорю, что снаряжение и трюки были менее опасными, чем наше коллективное стремление. Господи, мы жуть как хотели доснять фильм. Самую сложную сцену – в один дубль. И Клео этого хотела – гораздо больше, чем кто-либо из нас.
Валентина, запыхавшись, вбегает в класс.
У нее нет при себе никакого оружия. Мы не знаем, как она собирается остановить этот кошмар. Может статься, она не сумеет его остановить. А может, даже и не собирается.
Валентина не бросается к столу. Не хватает Глиста за бока и не пытается оттащить его.
Она выходит на середину класса, затем останавливается и опускается на колени.
Ее лицо тоже чем-то походит на маску.
Руки Клео и Глиста по-прежнему безумно крепко сцеплены на рукоятке бензопилы.
Клео не отталкивала пилу от себя. Не отталкивала меня. Ее прикосновение было таким легким, что я его даже не заметил.
Я сосредоточился на деревянном брусе за выкрашенной в черный цвет (на случай, если какая-то ее часть все же засветится в кадре) защитной пластиной. И на лезвии бензопилы: один неверный рывок или сдвиг – и грудь Клео попадет под удар. Положение ее тела на столе было иным, чем в случае с манекеном. Ее тело занимало больше места на столе, а я согнулся сильнее обычного, и пришлось еще больше выгнуться, примеряясь к будущему месту распила. В этом диком положении надолго задерживаться не хотелось. Нужно было сработать и быстро, и вместе с тем – без спешки.
Валентина скомандовала:
– Снимаем.
ВАЛЕНТИНА (жалобно вскрикивает, и после событий сцены мы еще раз оценим, как прозвучал этот крик, что он значил, что он значит): Клео?!
Нам не дают длительный крупный план лиц Глиста и Клео. Мы не видим их последних выражений – они так и остаются достоянием противоборствующих сторон.
Все происходит быстро.
Клео теряет хватку. Дает слабину.
Сознательный ли это выбор, или она просто лишилась сил – решать зрителю.
На пленке – а я был вынужден снова и снова пересматривать эту сцену в залах суда – Клео перестала удерживать бензопилу одной рукой. Левой – это я хорошо запомнил. Она просто убрала ее и спрятала в карман. Действуя не по сценарию.
Я застыл в нерешительности. Я не мог видеть, как она выкинула этот фортель, но все же какая-то часть меня почувствовала, как Клео запустила руку в карман. Я знал, что что-то не так, что-то пошло наперекосяк. Затем Клео слегка потянула за бензопилу – как рыба, клюющая на приманку на конце лески, – и этого усилия оказалось достаточно, чтобы лезвие дрогнуло. Я повернул голову и посмотрел ей в лицо – потому что она этого хотела.
Все, что я мог видеть сквозь прорези для глаз в маске, – ее лицо, это лицо талантливой, доброй, странной, пугающе умной молодой особы, одной из двух людей, завладевших моей жизнью за последние пять недель съемок. Я едва знал Клео, и все же, прочитав бо́льшую часть ее сценария и наблюдая за ее действиями на съемочной площадке – когда она теоретически была кем-то другим, – узнал о ней слишком много.
Склонившись над столом, держа в руках рычащую бензопилу, я был самим собой, но в то же время – Глистом. Мой персонаж увидел героиню Клео, и ее вид необъяснимо сотворил со мной ужасные вещи. Вгрызаясь пилой в дерево, я все никак не мог отделаться от мысли, что кромсаю ее шею.
Я смотрел на Клео не очень долго – возможно, секунды две на видео, а это сильно отличается от двух секунд в реальном времени.
Глист вонзает бензопилу в шею Клео и протаскивает ее оттуда вниз, к верхней части груди.
Он делает один длинный и глубокий разрез. Звук пилы меняет тональность, переходя в низкий, гортанный рокот – тот, что ощущается самым человеческим нутром, отдается в нем.
Клео дергается и мелко трясется вместе с пилой, а когда Глист вытаскивает лезвие – перестает двигаться.
Глист не поддается безумному желанию продолжать резать и раскраивать ее, залить кровью весь класс.
Он швыряет пилу на пол за столом, и та глохнет, издав напоследок протяжный болезненный визг.
Глист возвышается над телом Клео. Он устал, изможден, возможно, сожалеет… но не так, как сожалели бы мы.
