Рукой он легонько ударяет по безжизненно свисающей со стола ноге Клео. Кто-то наверняка воспримет этот жест как выражение извращенной привязанности; Глист в этот момент – будто ребенок, спрашивающий, закончили ли они наконец играть. Из-за съемки от первого лица кто-то может успеть осознать, что на самом-то деле даже и не видел, как лезвие проникло в плоть жертвы. Кто-то разочарован отсутствием луж крови и не думает ни о чем и ни о ком, кроме себя. Кто-то вполне может надеяться, что Клео лишь притворяется: сейчас она вскочит со стола, схватит лежащую там пилу, возьмет реванш, станет героиней сиквела, триквела, еще какого-нибудь ужастика…
Клео не двигается.
Она мертва.
Я жил и умирал, снова и снова, за эти две секунды. Знайте, что я никоим образом не приравниваю то, через что мне пришлось пройти, к смерти Клео. Я бы не стал обесценивать эту невосполнимую потерю. Лишь использую эти слова, чтобы описать свой опыт, потому что есть много способов умереть.
Как я мог объяснить или передать то, что увидел в выражении ее лица? Я мог бы написать что-нибудь содержательное и остроумное для этой гребаной аудиокниги, что-нибудь напоминающее о том, что я писал раньше, например: «У нее было лицо парашютиста, забывшего дернуть за кольцо и глядящего в ступоре, как земля несется навстречу» или «В тот момент я по-настоящему превратился в монстра – или, возможно, был им всегда»…
Но – нет, не дождетесь. Точка. Я отказываюсь описывать, детализировать, расшифровывать или экстраполировать значение выражения лица Клео. Я просто не могу. Не доверяю своей памяти. Не верю в то, что произошло, и в то, что творилось со мной с тех пор. Оно всегда там, ждет меня, в тихие моменты и в шумные – зрелище, извечно обрамленное прорезями для глаз, ибо с тех пор я ношу маску.
Клео сказала: «Мне жаль». Я услышал это, и, несмотря на рычание пилы, в ее голосе послышалась душераздирающая нотка, отчаянная нотка сожаления о будущем поступке и его последствиях.
Она произнесла это недостаточно громко для микрофона, который Марк держал над столом. Марк был ближайшим членом съемочной группы к нам с Клео, и позже он засвидетельствовал, что видел, как Клео что-то мимолетно произнесла, что-то вроде «мне жарко», но он плохо расслышал… Возможно, сейчас уже существует технология, способная разложить звукозапись на все ее составляющие, стереть рев бензопилы и извлечь ее слова из бездны… но в середине девяностых, уверяю вас, ничего подобного не водилось.
Но я ее услышал.
И именно это – «мне жаль» – она сказала.
Затем Клео снова потянула за пилу. Потянула сильнее, резко наклонив лезвие вниз, и одновременно с этим – села. На кадрах отчетливо видно, как она тянет за собой бензопилу – и садится.
Я инстинктивно наклонился ниже, удерживая равновесие, прежде чем смог осознать, что происходит, и вернуть инструмент в исходное положение. Я был так осторожен, чтобы избежать резких движений, что не приложил требуемого усилия. У меня не осталось времени отойти в сторону или перещелкнуть этот чертов рычажок предохранителя. Все эти мгновенные решения – они ведь ни разу не «мгновенные». Они требуют еще какого времени. Но вскрывается эта правда о них только при тщательном, покадровом анализе видеозаписи.
Я не знал и не видел, что Клео села. В моем ограниченном поле зрения ее лицо становилось все больше, по мере того как расстояние, разделяющее нас, сокращалось. То, что я видел, не имело смысла и сбивало с толку, потому что казалось, будто я по неизвестной причине падаю на нее.
Я осознал произошедшее лишь спустя несколько сумбурных минут, когда Мэл стала стаскивать с меня орошенный кровью костюм: он прилип ко мне, будто не хотел сниматься. Наша небольшая группа осталась ждать прибытия полиции, а я плакал и повторял: «Это она, она сама, она дернула эту гребаную пилу». Мэл подтвердила это. Она сама тогда знай себе твердила, раз за разом, как заевшая пластинка: «Она подскочила! Зачем она подскочила?»
Так или иначе…
Бензопила вонзилась в правую часть шеи Клео. Я не хочу это подробно описывать, честно. Описаниями я ничего не исправлю и никого не оправдаю, включая вас, моих слушателей. Мои руки, мои настоящие руки в перчатках, почувствовали, как бензопила пробороздила кожу. Я больше ничего не боюсь, кроме воспоминаний о том, как работающее на всех парах лезвие проехалось по ее шее. Нет никаких сомнений в том, что Клео покончила с собой, сделав этот роковой шаг нарочно: все это заснято на пленку, да и сценарий полон ее суицидальных мыслей. И ее семья, и суд – все неохотно согласились с этим. Конечно, как, я уверен, вам хорошо известно, нас с Валентиной все равно наказали за халатность и несоблюдение правил безопасности на съемочной площадке – как юридически, так и граждански, если так можно выразиться. В любом случае чего я боюсь – так это вспомнить или обнаружить, что какая-то часть меня велела мне на долю секунды вжать зубцы глубже… совсем чуть-чуть.
