Ночью я сжег мосты. Не фигурально выражаясь, а в прямом смысле: думал-думал, ворочаясь на кошме, закутавшись в бурку, изводя себя мыслями, доводами и контрдоводами — и в конце концов, встал, подошел к прогоревшему костру и сжег в нем письмо, которое мне случайно досталось от фельдъегеря. Мог сразу отдать его полковнику Астахову. Мог вчера, раскаявшись, поведать о нем генералам — на колени бухнуться на ковры в кибитке, склонить повинную голову, но выполнить последнюю волю царева гонца… И все! Обсуждения, как степь с пустыней побороть, свернуты, генералы вздохнули с облегчением и тут же начали бы судить-рядить, как домой будут возвращаться, где переправы через Волгу искать. Можно было так все обставить, что меня бы не стали ругать, а, наоборот, похвалили бы.
Когда Платов поставил мне задачу, я вдруг понял, что вот он рубикон — пути назад нет: решись я на признание, прослыл бы трусом в глазах этого действительно выдающегося человека. Такого живого, совсем не иконописного, а более чем земного — ругающегося как сапожник, пьющего водку, зло подшучивающего над ученым мужем, борющегося со своими внутренними демонами и одновременно решающего, как совершить Подвиг. Ну не мог я, хоть убейте, включить перед ним заднюю! Стоял перед ним — вокруг шумел лагерь, где-то вдалеке ржали лошади, поблизости раздавался мерзкий звук точильного камня, на котором правили саблю, до нас доносились обрывки разговоров, а я не мог вымолвить и слова. «Снаряжайся», — сказал он мне, я отмер, кивнул и, не сказав ни слова, пошел готовиться к походу.
В итоге, сжег письмо, но так и не заснул. Думалось о разном. Например, о том,что в арьергард отряда в слободе Мечетной может прибыть еще один фельдкурьер. Или из Оренбурга прискачет нарочный с известием о смерти Павла Первого. Или в крепостицах на Нижне-яицкой кордонной линии на реке Урал атаманам сообщат о воцарении Александра I. Ну сообщат и сообщат — мне что с того? Главное, чтобы не привезли приказ о прекращении похода. Не то лихо выйдет: мы в кайсацкую степь уйдем, а про нас забудут. Бррр…
Уснуть не давали и мысли о том, что брать с собой в поход, как вооружить своих казаков. Когда вернулся от атаманов, собрал в круг свой малый отряд — два десятка человек в разномастной, как все полки в лагере, одежде. Единой формы казакам еще не придумали, а потому каждый одевался кто во что горазд. Не очень-то и удобно для командира. Потому приказал всем повязать на руку белую тактическую повязку — как оно в степи дальше пойдет, поживем-увидим, а в многотысячном лагере всяко пригодится.
Распорядился проверить снаряжение, сбрую и предъявить оружие к осмотру. Опять же таки — полное отсутствие стандарта. У кого шашка, у кого азиатская сабля — клыч или персидский шамшир, — ятаганы, кинжалы, ножи-переделки из палашей, пистолеты — набор такой, что хоть оружейную лавку открывай «Клинки и пистоли со всего мира». У одного кавалерийский прусский пистолет, у другого — тульский, у третьего — «пукалка» турецкой работы с инкрустацией из собачьей полированной кости. Ружья… С ними все оказалось не так дурно: половина моих казаков оказалась вооруженной новейшими русским нарезным гусарским карабином образца 1798 года[10], а двое, включая Козина, побывавшие в итальянском походе, могли похвастать австрийскими кавалерийскими штуцерами с восьмигранным стволом. У унтера вдобавок имелся экзотический заграничный ствол, напоминающий обрез, которым он необычайно гордился. У оставшихся — длинные мушкеты низкого качества времен царя Гороха. По их признанию, свои ружья они использовали исключительно для подачи сигнала.
— Стреляй редко, да метко, пикою коли крепко. Поражай пикой в крестец и живьем бери в полон, — поведали мне на голубом глазу односумы свое понимание казацкого боя.
Да, пики, украшенные в трех местах медными бляхами, были у всех. А еще… дротики. Между прочим, страшное оружие, если им метнуть на полном скаку. Против густых толп конных степняков самое то. Вопрос лишь в том, будут ли хивинцы или киргизы атаковать нас или, как это принято у степняков, налетят и тут же бросятся наутек? Значит, возвращаемся к огнестрелу и желательно дальнобойному. Эх, мне бы пулемет! Но чего нет, того нет. По уверению казаков, владевших карабинами, они могли стрелять шагов на двести пятьдесят. Только перезаряжали очень долго — минут пять, что мне и было продемонстрировано. Причем, не на скаку — таким навыком они не владели, хотя имели опыт сражений с черкесами, которые такой финт проделывали запросто. Так что их привязанность к пике и дротику имела вполне прозаическое объяснение.
