На днях Женя ходил поклевать носом на какой-то семинар по валютному рынку. Офис трейдинговой компании располагался в большом бизнес-центре со стеклянными стенами – поначалу все выглядело заманчиво, но при ближайшем рассмотрении офис оказался нечто средним между лекционной аудиторией и большой картонной коробкой. Женя представлял все это немного иначе – он ожидал увидеть внутри если и не Уолл-стрит, то хотя бы что-то подобное. Если верить кинематографу, то, когда висящий на стене колокольчик пробивает конец рабочего дня, все как по команде ослабляют на шее галстуки и достают из кейсов, сумок и дипломатов пакетики с кокаином (он у них лежит где-то рядом с ланчбоксами, которые им собрали дома жены-модели). Тем временем в дверях появляются уже непонятно кем вызванные стриптизерши. Все это время сотрудники безудержно матерятся, несут похабщину и в целом ведут себя как какой-нибудь 7Б класс обыкновенной общеобразовательной школы. Хлопая друг друга по щекам и надрывно крича, всем своим видом они опровергают дарвиновскую теорию эволюции, ставя под сомнения все его доводы о homo sapiens как о венце творения.
Но здесь все было по-другому. Нога Мартина Скорсезе сюда не ступала. На входе всех приветствовала – вернее, должна была приветствовать, но корпела над каким-то бумагами – анорексичного вида блондинка. Не поднимая головы, она щелкала степлером и дыроколом, выдергивала из каких-то отчетов скрепки и вставляла на их место новые. Лицо ее сохраняло важную отрешенность, как будто она была секретарем на Нюрнбергском процессе. За ее спиной громоздился левиафан из коробок с бумагами. По виду они стояли там уже давно, и к ним никто не притрагивался – их толщина и забитость спасала их от риска быть разобранными и разложенными по папкам. Словом, если не считать играющего по офисному радио Элджея, никакого намека на разнузданное веселье и отрыв не было. Неопределенным жестом блондинка махнула куда-то в сторону, где располагался лекционный зал.
Всю аудиторию, желающую познать секреты валютного и фондового рынка, составляли пенсионеры, студенты и домохозяйки. Женя усмехнулся. Чего и требовалось ожидать. Незабвенное трио всех подработок в городе, откликающееся на объявления в духе «работа 3 часа в день с зп 40 тыс. руб.». Настоящие городские бедуины. "Зарплата.ру" и «Хедхантер» водят их по всему городу, как Моисей по пустыне – они тоже что-то обещают и сулят, но только никому не известно, когда это «что-то» наступит.
К слову, по телеку с утра говорили, что средняя зарплата по стране – 40 тыс. рублей. «Скажите это сидящим здесь», – думал Женя. Кто сказал, что статистика – вещь скучная и серая? В ней ты молодой специалист 25—29 лет, ростом 180 см, весишь 71 кг, ездишь на море каждое лето, имеешь форд фокус и полуторку. И пресловутые 40 тысяч в месяц. Многие из здесь присутствующих мечтали бы жить в этой статистике.
Все собравшиеся томились в ожидании заработать легкие деньги. Есть такое замечательное слово – «халтура». Такие слова раньше очень обожал Задорнов. Произносил лилейным тоном и даже с некоторой нежностью. Язык так и чешется сказать, что это уникальное и реликтовое слово есть только у нас, а у американцев, как водится, аналогов этому слову нет.
Искать его надо рядом со словами «авось», «наобум» и «сойдет». Это что-то вроде «подработки» или «калыма», только в отличие от этих двух, в «халтуре» слышится какая-то легкая небрежность и юление. Халтура – это работа, на которой можно и нужно не стараться. Короче говоря, будь она выполнена чуть хуже – заставили бы переделывать. А так – черт с тобой, бери деньги. Как-то так. Это пояснение для американцев.
Началась лекция. Вышел какой-то холеный брюнет лет 35 – представиться он забыл, но назвал себя куратором, после чего выкатил в центр пластиковую доску на колесиках.
Почти без прелюдии он начал чертить графики и диаграммы. Это было его главной ошибкой – как только он закончил выводить какую-то параболу, напоминающую привидение из Pacman´a, то моментально растерял внимание половины аудитории. Некоторые из слушателей сидели с блокнотами и порывались туда что-то записать, но занося ручку, все время останавливались. Когда и что именно стоит записывать, оставалось неясным. По залу летала большая муха – ее жужжание вкупе со скрипом фломастера по поверхности пластиковой доски начинало напоминать какую-то новую экспериментальную пытку из Гуантанамо. Муха то садилась на плечо к ведущему, то, разогнавшись до космической скорости, летела между рядами в желании встретить свою смерть на чьей-нибудь переносице.
Несколько раз ведущий задавал вопросы и в ожидании, что кто-то подхватит его мысль, подыграет и закончит предложение, поворачивался в зал. Обратной связи не было – кто-то из приличия хмурил лоб и симулировал мозговую деятельность, большинство же сохраняло анемично-отрешенное выражение лица. Для полноты картины отчаянно не хватало пения сверчков.
