madness [mædnɪs] – сущ. помешательство, сумасшествие
Домой Женя возвращался в приподнятом настроении – впереди маячили выходные, да и дело было не только в них. Он уже второй раз за день звонил Саше, просто чтобы поболтать, а на него это совсем не было похоже.
Достав телефон, Женя поймал себя на мысли, что он, как подросток, сначала взвешивает, писать или не писать, а выбрав вариант «писать», размышляет, как лучше всего это сделать, зависая чуть ли не над каждым словом, стирая и переписывая предложения.
О любовных переживаниях Женя имел представление с самых ранних лет – как-то в детстве он выступал со стихами в актовых залах и ДК Екатеринбурга.
Стихи он читал о том, о чем не имел представления ни тогда, ни, наверное, сейчас. О любви.
Особенно это впечатляло сердобольных женщин чуть за 35 – стоящий в дурацкой бабочке на резинке, пиджаке на размер больше, старательно причесанный мамой мальчик, громко и с выражением повествующий о разбитом сердце и душевных муках, не мог не вызывать умиления.
Наверное, как раз те самые женщины и были первыми, кто пророчил Жене судьбу сердцееда и собирателя женских слез. Правда, Женины ровесницы их пыл не разделяли. По-видимому, хореи и ямбы сохраняли свои чары только на сцене. Любая поэзия, да и проза о любви становится трогательной, если любовь – неразделенная. Про взаимную любовь никто не пишет. Маяковский, Гумилев, Кафка – о чем бы они могли поведать поколениям, если бы Брик, Ахматова и Есенская после первого знакомства со своими обожателями сказали: «А поехали ко мне, у меня сегодня никого нет»?
Бабушка с мамой аплодировали и снимали Женины выступления на видеокамеру – но Женя уже потихоньку вступал в тот возраст, когда родительский восторг означает, что ты что-то делаешь не так. Наверное, у каждого ребенка наступает период, когда он готов слушать хоть кого: одноклассника с дорогим телефоном или того крутого пацана с соседней пятиэтажки, который под восхищенные взгляды товарищей помладше громко рассказывал пошлые истории и матерился, не боясь быть услышанным. А недавно еще и курил за гаражами, вытащив накануне несколько сигарет из отцовской пачки. Короче, готов слушать кого угодно. Но только не родителей.
Сам Женя отчетливо помнил минуты на сцене. Если он, подойдя к микрофону, сразу не начинал читать, то каждая секунда промедления казалась ему роковой – ему казалось, что все заметили его затянувшуюся паузу в этой оглушающей тишине актового зала. От прожекторов стоял сильный, буквально осязаемый жар, из-за чего во рту пересыхало и язык прилипал к небу.
Поправив бабочку, которая душила, как удавка, Женя начинал читать. И тогда он забывал обо всем – взмахивал руками, играл мимикой, в общем, полностью выполнял все заветы своего художественного руководителя – полной вневозрастной женщины, которая постоянно повторяла, что самое худшее, что может сделать поэт – это говорить на языке поэзии с прижатыми, как у солдата на плацу, по швам руками.
Помимо бурных оваций, в конце выступления Женя всегда собирал коробку-другую конфет.
Бабушка их есть не разрешала – опасалась того, что они могут быть отравлены, или того хуже, на них могли наложить порчу завистники.
Впрочем, мама бабушкиной паранойи не разделяла, и забирая у бабушки сладкие трофеи под предлогом их утилизации на ближайшей мусорке, подмигивала и отдавала их Жене.
Чтобы не быть обсмеянным сверстниками, свой поэтический опыт Женя тщательно скрывал от одноклассников. Потом наступил переходный возраст, в котором любой ребенок хочет казаться хуже, чем он на самом деле есть – и прошлого себя, наивного и поэтичного, Женя стал стыдиться. Все тетрадки со стихами были тщательно уничтожены получше любого офисного шредера.
Сейчас же, когда поэзия снова вошла в моду, а может, избавившись от комплексов, Женя этого факта стесняться перестал и даже часто упоминал о своем поэтическом прошлом в разговоре с девушками.
Женя уже заходил во двор, как его размышления прервал знакомый голос, доносившийся с детской площадки.
– Мальчик! Мальчик!
«Ну начинается», – подумал он.
– Мальчик! – голос бабули приобрел оттенок жалобной настойчивости.
Почти дойдя до подъезда, Женя все-таки развернулся, сделав вид, что услышал крики только сейчас.
– Здравствуйте, – произнес он, поравнявшись с бабулькой на скамейке. – Мальчика-то где увидели вы? – Женя пытался добавить в голос нотку добродушия. Получилось не очень.
– Мальчик, ты здесь живешь? – с неподдельным интересом спросила бабулька, немного подавшись в сторону Жени.
– Ну да, год точно последний. А вы – так все 40, я думаю, – ответил он.
– Да? – на старческом лице появилась растерянность. – А ты… ты… квартиру можешь мне показать мою? Я забыла, какой номер.
– Отчего же не покажу, – с театральным поклоном ответил Женя. – Пойдемте.
Бабулька, скрючившись, встала и, постояв несколько секунд в поисках точки опоры, взяла Женю под локоть.
– Бабуся, нам туда, – Женя указал пальцем в сторону подъезда.
– Точно? – неуверенно спросила она.
Женя хмыкнул.
– Из нас двоих, бабуль, лучше верить мне.
