Года три назад он был одержим идеей найти дядю Колю – хороший апперкот и несколько точных ударов ногами по рухнувшему на тротуар телу хорошо бы привели в чувство и Женю, и дядю Колю. Если фура так его и не встретила, то «управление» надо брать в свои руки – считал Женя. Да и если бы принцип бумеранга работал, эти бумеранги уже давно торчали бы из дяди-Колиной спины, как дротики из доски для дартса.
Женя знал, в каком дворе жил дядя Коля, и не раз приходил туда с друзьями, выпить пивка на лавочке. Подъезда он не знал, поэтому уповал наткнуться на него, когда тот будет возвращаться с работы. Болтая о чем-то с друзьями, Женя не переставал обводить глазами двор, углы дома и серые балконы, вскакивая по нескольку раз, когда со стороны дороги появлялась фигура, по комплекции напоминающая дяди-Колину. Женя ждал его приближения, нервно перебирая мокрую от ладоней зажигалку в кармане спортивных штанов. Но раз за разом дядя Коля все не приходил, а Женя – трезвел или замерзал. Да и такой гоп-патруль, подозрительно часто ошивающийся под окнами, в конечном итоге привлек внимание соседей, в день очередного Жениного сбора вызвавших милицию.
Оставив попытки найти дядю Колю, Женя уповал на то, что со своим характером тот уже давно нарвался на какие-нибудь неприятности, а если и нет, то с ним должен был расправиться его собственный нездоровый и разгульный образ жизни.
Со всеми последующими мамиными кавалерами он вел себя сдержанно, холодно, демонстративно уходя из комнаты, когда в ней оставались только они двое.
Одному из последних – не то Владимиру, не то Андрею – при его попытке дать отцовский совет Женя холодно вскинул бровь и посоветовал жить своей жизнью, потому что со своей он уж как-нибудь разберется сам.
Все эти годы он чувствовал себя как монастырь, в который каждый норовил прийти со своим уставом. Нет, с монастырем слишком литературно и мягко. Как фонтан, в который каждый хотел бросить свою сраную монетку. Даже не так – как тазик, в котором каждый норовил вымыть свои вонючие, грязные ноги. Женя мог подбирать сравнения бесконечно – одно унизительнее другого. Каждый из этих хахалей пытался его чему-то научить и вставить свои пять копеек, думая, что их воспитание ему куда-то уперлось. «Все вы придете и уйдете», – злорадно думал он, наблюдая в коридоре очередного улыбающегося и распинающегося на комплименты маминого кавалера.
Как итог – не всем разведенкам с маминых кухонных посиделок, пропадая ночами в ресторанах, клубах и на сайтах знакомств, удалось добежать до финишной ленты и гордо схватить свой трофей обеими руками. Кто-то сбился с дистанции, кто-то сдался, махнул на трофей рукой и решил довольствоваться утешительным призом.
Наверное, и маме все эти мужчины уже были не так нужны – встречаясь с ними, она пыталась доказать себе, что еще может быть желанной.
Но Женя понимал – как, наверное, и мама, – что эта гонка за нехитрым женским счастьем для нее уже закончилась – и началась другая, в которой она уже бежит от самой себя – от старой, немощной и одинокой.
nightmare [naɪtmɛə] – сущ. кошмар, ужас
remission [rɪmɪʃn] – сущ. ремиссия, затихание
attempt [ətempt] – сущ. попытка, стремление
Саша сидела на скамейке, поджав одну ногу под себя. Ее руки были скрещены на груди, а подойдя ближе, он увидел, что ее губы дрожали. «Руки на груди – закрытая поза в психологии», – почему-то подумал Женя.
Но понять настроение Саши можно было без всякой психологии – когда он поравнялся со скамейкой, она, глядя мимо него, сжала свои маленькие кулачки – да так, что ее костяшки побелели. Было видно, что она из последних сил сдерживает истерику.
– Женя!.. Женя! – повторила она. – Я все знаю.
Сердце екнуло. Женя еще не знал, что именно она знает, но эта фраза уже сама по себе заставляла нервничать.
– Мне Максим рассказал, – Саша терла руками еще пока сухие глаза, как будто хотела стереть дорожки, по которым могут побежать слезы.
– Что рассказал? – искренне удивился Женя.
– Ты… мог моей маме помочь… – в Сашиных глазах смешались злость и разочарование. – Мог, но не стал.
Женя обомлел – хоть и говорила она тихо, Жене показалось, что теперь его тайну знают все, как будто она об этом прокричала – и пожилая парочка, прогуливающаяся вдоль стадиона с лыжными палками, и бегающие рядом дети, и молодежь, заливающаяся смехом на дальних трибунах.
– Я… я… я не врач еще даже. Как я смог бы… – Женя услышал, как его собственный голос дрожал, а на последних словах перешел на фальцет, как у подростка в переходный период.
– Ты врешь, – Сашин голос стал вкрадчиво-угрожающим. – Максим рассказывал, как ты людей исцелял в больнице. Тебе это ничего не стоило.
Женя понял, что отступать некуда. Он был загнан в угол.
