Он обижался на маму за то, что она привела его сюда, когда он уже достаточно повзрослел и все понимал. Начались побеги из дома. Правда, захватывающий побег из-под домашнего гнета оставался захватывающим только в воображении – заканчивался он всегда одинаково: юный бунтарь, слоняясь по городу и пиная все, что попадается под ноги, через пару часов обнаруживал, что идти-то ему особо некуда. Друзья были готовы приютить тебя на пару часов, максимум – до вечера. После непродолжительного спора со своими родителями они возвращались в комнату и разводили руками – родители устали, с ночевкой остаться не получится.
Как итог – горе-беженец исправно возвращался домой. Мама встречала его по-разному: иногда с ремнем, иногда со слезами. Первого он давно перестал бояться (впоследствии он чуть ли не «на ощупь» запомнил все отличия ремней маминых кавалеров), а вот от второго защититься не мог – он теребил в прихожей лямку от портфеля и, слушая мамины причитания, хотел раствориться прямо здесь, среди плечиков и маминых туфель. Уж лучше бы ремень.
Однажды в стеллаже среди залежей старых советских книг с пожелтевшими страницами он нашел книгу какого-то психолога – имени он уже не помнил.
В одном из самых первых разделов, посвященном воспитанию детей, психолог учил относиться к детям как к ровесникам, или во всяком случае, к полноценным личностям, со своими сильными и слабыми сторонами. Но Женино внимание привлекло другое – следующим предложением тот самый психолог (с той секунды уже горячо уважаемый Женей) черным по белому писал, что прибегать к физическому наказанию в процессе воспитания детей абсолютно недопустимо. Было приятно знать, что твои мысли разделяет не какой-то твой бунтующий товарищ, которому тоже попадает дома, а взрослый и умный дядька с бородой. С большими глазами Женя прибежал к маме, тыча пальцем в спасительный абзац.
К его удивлению, ее это не сильно впечатлило – не выпуская чашку из рук, она равнодушно пробежала страницу глазами.
– Ну вот пускай своих детей он так и воспитывает, – резюмировала она. – Я посмотрю, в кого они вырастут. С вами же невозможно по-другому.
Эти несколько фраз начисто перечеркнули все труды именитого психолога. Если бы фотография психолога со сложенными на груди руками на первой странице ожила, то лишь бессильно бы этими руками и развела. Оплеухи и крики так и не исчезли из арсенала маминого воспитания.
Потом эта книжка куда-то пропала – то ли сам Женя положил ее куда-то отдельно от других книг и сам забыл куда, то ли мама запрятала ее куда подальше с целью обезопасить неокрепший детский ум от влияния чужеродных западных ценностей.
Поэтому приходилось сбегать дальше. Психолог из книжки, конечно бы, вздохнул, но в целом, наверное, поддержал бы Женю. «Они не оставили тебе выбора», – сказал бы он из-под густых усов.
Потом Жене становилось стыдно: он представлял свою маму с телефоном в руке, нервно кусающей ногти и, наверное, в тысячный раз отдергивающей с окна занавеску, чтобы посмотреть во двор.
– Бля, да сам прибежит, – басил уже успевший хорошо поддать дядя Коля. – Хули ты за ним носишься? Щас жрать захочет и придет.
Была в этом и своя правда – жрать хотелось сильно. Основной причиной скорого Жениного возвращения в отчий дом был как раз-таки голод, начинающий мучить его уже в середине дня.
Дядю Колю он боялся – тот был похож на бульдога с налитыми кровью глазами, не хватало только слюнявой оттопыренной губы. Как и бульдог, до поры до времени он мог сидеть спокойно, даже как-то меланхолично, не обращая внимания на происходящее вокруг.
Но это было временно – и мама с Женей это знали. Вспыхнуть он мог от любой мелочи: непомытой кружки, закончившейся туалетной бумаги, новости о повышении налогов по телевизору – красные тряпки для него были повсюду. В это время было лучше, не глядя ему в глаза и не делая резких движений, склонить голову и медленно пятиться из комнаты – опять же как в том руководстве по обращению с агрессивными бульдогами. О том, чтобы попросить его помочь с уроками, не могло быть и речи – пару раз Женя пробовал, но терпения дяди Коли хватало на несколько минут. Это напоминало игру «Кто хочет стать миллионером», только в Женином случае все четыре варианта ответа были неправильными. А еще он не помнит, чтобы Максим Галкин или сменивший его Дмитрий Дибров орали матом на ошибающихся игроков.
Иногда к ним приходил его друг – из той же когорты, что и дядя Коля. Впрочем, ничего удивительного – правило о притягивании подобного подобным еще никто не отменял. Имени того друга он не помнил – он вроде бы даже его вообще не называл. Дядя Коля обращался к нему какой-то кличкой, а мама так вообще с ним не разговаривала.
Друг дяди Коли много матерился, кашлял и весь был в татуировках. Таких татуировок Женя раньше не видел. Размазанные синие звезды, будто выдавленные на его коже протекающей шариковой ручкой, и какие-то фразы, значения которых он не знал, а спрашивать не решался.
