Из этого следовало, что сторонники консервации 6-й статьи впадают в непримиримое противоречие: или правовое государство, или эта статья.
В правовом государстве не может быть монополии на власть одной политической партии. Более того, одна политическая партия — это нонсенс. После 6 июля 1918 года, когда большевики запретили деятельность всех других партий России, компартия превратилась в государственную структуру и перестала быть политической партией. Этим, к слову сказать, объясняется тот поразительный факт, что коммунистическая партия в нашей стране никогда не проходила официальную регистрацию, не была признана де-юре.
Плюрализм и многопартийность — норма и обязательное условие правового государства. И надо отдать должное Горбачеву, начавшему политическую реформу именно с идеи правового государства. Не только консерваторы, но и многие демократически настроенные депутаты поначалу не оценили того, что идея правового государства с самого начала делала абсурдным сохранение монополизма КПСС. Ни зоркие к крамоле идеологи партии, ни даже юристы этого не разглядели. Было ясно, что правовое государство — это соблюдение закона и прав человека. Но никто не понял очевидного: острие правовой идеи направлено точно в сердце Системы.
Впрочем, я думаю, что кроме двух-трех политиков из окружения Горбачева был один человек, все понявший и все оценивший с самого начала. Это тот же Андрей Дмитриевич Сахаров. Он не был юристом, но он отнесся к этой идее как к руке, протянутой за помощью лично к нему.
Дальнейшие события для непосвященных должны были казаться удивительными и непредсказуемыми. Прошло всего два месяца после окончания II Съезда, и на февральском Пленуме ЦК едва ли не единодушно принимается решение об отмене 6-й статьи, партия отказывается от монополии на власть и открывает дорогу многопартийности.
Можно сказать, что в феврале 1990-го компартия в СССР вновь стала политической партией, а не просто частью государственной структуры, ее идеологизированным заменителем. А для рядовых членов партии встал вопрос: кто они — фанатики утопии или люди, в силу исторических и политических причин оказавшиеся в рядах не своей партии?
Что же случилось? Почему за каких-то два месяца столь резко все изменилось?
Для меня решения февральского Пленума оказались вполне неожиданными. Но если проанализировать политическую обстановку, сложившуюся к февралю 1990 года, станет ясно, что другого и быть не могло. 6-я статья становилась физически опасна для самой Системы. Не только реформаторское руководство партии и государства, но и консерваторы осознали к этому времени: налог на это наследство может оказаться непомерным, им (наследством) придется пожертвовать. И чем скорее, тем лучше.
Только что пали коммунистические режимы в Европе. 4 февраля, накануне Пленума, полумиллионная демонстрация москвичей прокатилась по Садовому кольцу и закончилась многочасовым митингом на Манежной площади. Трибуна была устроена на грузовике, как раз под окнами гостиницы „Москва“, где жили провинциальные члены ЦК.
Пленум начался 5-го, но уже 4-го кто-то из манифестантов окрестил выступление москвичей „февральской революцией“. Так, по сути, и было.
Известно, что накануне манифестации организаторов ее принял Анатолий Иванович Лукьянов. На этой встрече и было разрешено москвичам митинговать не только перед Моссоветом, но и под окнами гостиницы „Москва“. А милиции был отдан приказ сопровождать колонну и помогать организаторам манифестации.
У руководителей государства на этот раз хватило реализма и политической интуиции. Если бы так было всегда… Косность неправового имперского мышления Системы с трудом преодолевается кремлевскими реформаторами. Сумгаит, Карабах, Тбилиси, Фергана, Баку, Вильнюс… Ставлю многоточие, ибо список ошибок слишком длинен. По всей стране народные фронты и другие неформальные организации к февралю 1990-го уже выразили свое отношение к всевластию партийных структур. Напряжение в обществе становилось критическим. С этим не могли не считаться даже консерваторы. Одна лишь характерная деталь: практически все выступавшие на том Пленуме негативно отнеслись к предложению генсека об отмене 6-й статьи. Более того — в самых резких тонах клеймили „всех этих неформалов“, „так называемых демократов“ с их плюрализмом и прочими новшествами. Говорили о дискредитации партии и социализма и были настроены весьма решительно. А потом так же единодушно проголосовали за отказ партии от монополии на власть. Только ли рефлекс повиновения руководству сработал тогда? Для меня до сих пор остается тайной, как Горбачев сумел убедить „свой“ Центральный Комитет. Может быть, это была одна из самых серьезных его побед.
Увы, это была победа „задним числом“. Если бы 6-ю статью отменил II Съезд народных депутатов, ситуация в стране значительно стабилизировалась бы уже в декабре.
