„Товарищи, давайте все-таки подумаем, чего мы хотим. Ведь вот у нас до сих пор власть, кроме законодательной, находится в основном все-таки на Старой площади. Значит, если мы хотим, чтобы у нас сейчас началась борьба — будет ли власть оставаться там или она будет переходить к Президенту, — то да, тогда надо назначать нового Генерального секретаря. Хотим мы этого? Думаю, что нет. Может быть, кто-то хочет Александра Николаевича Яковлева, Егора Кузьмича Лигачева или других назначить? По-моему, никто не хочет. Поэтому зачем ставить такое ограничение? Я никого не хочу обижать.
Второй момент. Сейчас идет не только передача властных функций от партии к Президенту, идет серьезное реформирование партии. Серьезнейшее реформирование, которое, как считаю я, беспартийный, весьма успешно ведет Михаил Сергеевич. Зачем нам сейчас что-то менять? Я думаю, после того как это реформирование произойдет, когда задачи у партии станут совсем другими, этот вопрос отпадет сам собой, и никто не будет обращать на это внимание. У меня есть предложение не вводить такого ограничения“.
У психологов есть такой термин: „установка“. Дело в том, что человек, который всеми силами стремится к некой цели, часто не способен заметить перемещения цели в пространстве или во времени. Цель уже ускользнула, поменялись обстоятельства, а человек с „установкой“ стремится к миражу, к пустому месту.
Только в этом я могу найти объяснение политической глухоте, на миг поразившей такого умного человека, как Николай Ильич Травкин. Депутат из Подмосковья, в прошлом бригадир строителей, Травкин обладает цепким и конкретным умом народных умельцев и самородков. Но, послушный „установке“, он просто не услышал аргументов Александра Крайко:
„Я по вопросу, который приобрел почему-то противоположное (так! —
Думаю, что партийные консерваторы мысленно аплодировали в те минуты уважаемому Николаю Ильичу. Психологическая „установка“, политическая негибкость, исходящая из самых благородных и правильных побуждений, — вообще, на мой взгляд, главная беда наших радикал-демократов. Я говорю не об умении идти на компромисс, а об ослеплении правильной целью, о политическом догматизме в его демократическом варианте.
В этот момент председательствующий обрывает дискуссию и ставит на голосование поправку: „Лицо, избранное на пост Президента СССР, не может занимать другие политические и государственные посты“. В зале шум, но уже включена электронная система. Проходит минута и 45 секунд. За поправку — 1303. Против — только 607. Поправка тем не менее не проходит. Кворум для ее принятия — 1497. Значит, еще бы неполные две сотни голосов, и спонтанный блок неосталинистов и радикал-демократов одержал бы победу.
Для демократии эта победа была бы пирровой. Ведь впереди были партийные съезды, способные при неблагоприятном для демократии раскладе повернуть общество вспять. И мы знаем, как трудно, по самому краю, они прошли, несмотря на то что Горбачев остался генсеком и на них председательствовал. Более того, ясно, что и инициативный съезд РКП в Ленинграде, и конференция коммунистов России, ставшая Учредительным съездом коммунистической партии РСФСР, и атака консерваторов на XXVIII съезде КПСС — все это зиждилось на том драматическом для Горбачева результате голосования 13 марта 1990 года. „Правым“ казалось, что еще удар, еще один натиск — и то, чего в ноябре 1989-го не добился своим „митинговым путчем“ Борис Гидаспов, свершится.
