— Я не хочу подвергать риску твою семью, — сказал он огорчённому купцу. — Мы не знаем, когда появятся татары, но они в первую очередь расспросят людей, и если им скажут, что какой-то русич живёт в доме купца Мехмеда, они убьют всю твою семью.
— Бисйор хуб! Пусть будет так. Но торговать ты будешь в моей лавке. Скоро мне придётся уехать опять. На сей раз в Тебриз. Вернусь, скажу тебе точно, где находится шах Узун Хасан и когда ты сможешь с ним встретиться.
Через несколько дней непоседливый Мехмед отправился в Тебриз, где у него была вторая семья и торговые лавки. На этот раз он пустился в путь с большим караваном. Обещал вернуться через четыре месяца.
— Думаю, за это время татары не успеют появиться в Чапакуре. Дождись меня. Я бы взял тебя с собой. Но мне сказали, что Узун Хасан с войском сейчас находится в Армении. Боюсь, ты зря потеряешь время, — сказал Мехмед.
С тем и уехал.
«В Гиляни душно велми да парище лихо».
Хоробрит испытал это на себе. Мазандаран отделён от Внутренней Персии горным хребтом Эльбрус. Климат в Чапакуре влажный, с обильными дождями, склоны гор покрыты густыми лесами, на полях выращивают хлопок, пшеницу, фруктовыми садами покрыты все окрестности, там же растут тутовые деревья, жители разводят тутовых червей для изготовления шёлка. Если бы город был осаждён, то мог бы обойтись без подвоза продовольствия.
Хоробрит часто бродил по городу, приглядываясь к чужой незнакомой жизни, и убеждался, что, за малым различием, люди, что в Москве, что в Дербенте или Чапакуре, любят жить спокойно, в заботах о хлебе насущном. Лишь природа менялась. Там, на севере, долгие зимы, великие равнины. Здесь же долгое лето и великие горы. Но мир прекрасен, разнообразен, пёстр и там и здесь. Везде люди горевали о смерти и радовались рождению. И всё-таки тянуло на север, Афанасий тосковал по родным вольным просторам, по догорающему над пшеничным полем закату, по темнеющим в вечернем свете лесам, его тянуло туда, как птицу тянет к родному гнездовью, и эта тоска была сильней рассудка.
Восточные города похожи друг на друга как, близнецы, тесно застроенными каменными домами, глиняными дувалами, узкими кривыми улицами, бесчисленными мечетями, караван-сараями, садами и водоёмами. Хоробриту скоро наскучил Чапакур, хотя люди были приветливы, охотно с ним заговаривали, теснились в его лавке, где была не только соль, но и нефть, полки с тканями, одеждой, обувью, посудой. Торговля шла бойко.
С отъезда Мехмеда прошло довольно много времени. Он вот-вот должен был вернуться. Хоробрит привык к тягучему голосу муэдзина, раздававшемуся с минарета:
— Нэ деир молла азанвахти! — Я зову вас!
Это означало, что наступает время молитвы. Правоверные бросали свои дела и там, где их застало обращение муэдзина, расстилали коврики, совершали омовение, становились босыми ногами на коврик лицом к востоку. Афанасий наблюдал за ними из лавки, и ему было одиноко. Молитва доходит до Бога в момент наивысшей сосредоточенности. Многие лавки во время намаза пустели — бери что хочешь. Но никто не крал.
Чтобы в чужой стране не быть посторонним, мало усвоить местную молвь и обычаи, надо любить ту же еду, смеяться над тем, что и остальные, отторгать чуждое всем. В зрелом возрасте подобное невозможно. Как бы ни относились к Афанасию, он чувствовал себя чужим. Это чувство сидело внутри него и усиливалось, когда он слышал за спиной шёпот: «Гяур! Необрезанный!»
Женщины отворачивались от него, скрывая лица за чадрой. Хотя он понимал, что многим молодым женщинам он нравится, — это было заметно по мимолётным улыбкам, угадываемым за кисеей покрывала, по той медлительности, с какой юные красавицы потупляли взор, и по неприязни старух, сопровождавших красавиц. По этой причине Афанасий не стремился сблизиться с прелестницами, понимая, что подобное правоверные мужчины воспримут с враждебностью.
С закатом солнца Афанасий закрывал лавку на засов-замёт (замков не было, потому что в Чапакуре не было воров), и шёл в завийю, где моулат — рабыня уже готовила на угольях ужин. Рабыня была армянкой, звали её Марьям, чернобровая, красивая, но испуганная до смерти, а потому робкая и суетливая.
По вечерам улицы были полны людей, особенно у водоёмов, куда сходились после наступления вечерней прохладе. С балконов и террас, увитых виноградом и розами, слышались мужские разговоры, заливистый женский смех. Дым кальянов тянулся сквозь густую листву. Но вот опять слышался голос с минарета:
— Нэ деир молла азанвахти!
И всё на время замирало, смолкало. Наверное, в образе жизни горожан, равно как и в кривых тенистых улочках, пропахших навозом, в вечерней прохлади и в прочем был уют, которым наслаждались ценители неспешной жизни. Но Хоробриту он был недоступен.
В воротах странноприимного дома на тёплом камне сидел старик-сторож в чалме и оборванном халате, шамкая беззубым ртом, приветствовал всех, кто заходил в ворота:
— Салям алейкюм — мир тебе, путник! Будь гостем!
На что надлежало ответить:
— Ваалейкюм салям — мир и тебе!
