Как разительно быстро стал меняться облик кремля после приезда Аристотеля. Вырыли глубокие рвы для фундаментов, заложили в дно их глубокие сваи. Толпы москвичей смотрели на необычные строительные приёмы итальянца, когда он быстро и остроумно ударами изготовленных по его заказу окованных железом таранов разбил оставшиеся от рухнувшего собора стены. Архитектор лично переносил размеры с чертежей на фундаменты, объяснял муромлям расчёты, сам проверял крепость кирпичей и извести. Восхищенные москвичи после рассказывали, что «хитрый Фиораванти всё робить чрез кружало и в правило»[130].
Сотни людей копали котлованы под будущие храмы, лишнюю землю увозили подводами, на освободившееся место сгружали бутовый камень, красный прокалённый кирпич. В бадьях месили раствор, добавляя в него для крепости яичные желтки и красную икру. Благо хватало и того и другого. Возле Аристотеля неотлучно находились десяток молодых русичей, отобранных по всей Москве лично итальянцем, юношей даровитых и пытливых. Он прямо на земле расстилал чертежи, объяснял ученикам строительную премудрость. Потом в избе, отведённой под школу, они спешно осваивали математику и механику, рисовали чертежи.
Шумно стало в кремле на всех его двадцати шести квадратных десятинах площади. Вместо прежних деревянных хором государю стали возводить каменный дворец. И опять восхищенные москвичи рассказывали: «Бысть же сей дворец чюден вельми величеством, и высотою, и светлостию, и звоностию, и пространством, такого прежде не бывало на Руси, а мастер Аристотель». Стучали молоты, грохотали по булыжнику телеги, поднимаемая порой пыль затмевала солнце.
Поддаваясь настойчивости молодой царицы, Иван стал выступать на приёмах торжественной поступью, появлялся лишь в шапке Мономаха, в венце и в бармах. Софья привезла с собой византийский обрядник и всякий раз выбирала из него подходящие случаю церемонии. Иван не только не протестовал, напротив, был рад и горд. Отныне даже митрополит, обращаясь к нему, должен был называть его «преславным царём-самодержцем». Самое главное во всех нововведениях то, чтобы люди привыкли к ним.
А от привычки ко властепослушанию до обожествления власти — один шаг. Да и тот малый.
Бояре пред светлы государевы очи должны были являться, коль в них была нужда. А не наоборот. Софья за этим следила особенно строго. Она же велела распространить среди бояр сказанное Иваном, что «ум вперёд чести идёт». Но встал вопрос: что такое ум? Честь — понятно: блюди своё место, веди свой счёт по родству. А ум? Бояре пожимали плечами, обсуждая в думной палате нововведение, покачивали головами, мяли бороды. Было им горько.
Однажды Семён Ряполовский не без заднего умысла доложил государю о беседе Берсеня с приезжим Максимом Греком. Записал сей разговор один из писцов, приставленных к греку для ускорения переводов.
— Вот, — говорил Берсень Максиму, — у вас в Царьграде властвуют ныне бусурманские гонители; настали для вас злые времена, и как-то вы с ними перебиваетесь?
— Правда, — отвечал Максим, — цари у нас нечестивые, однако в церковные дела они не вступаются.
— Ну, — возразил Берсень, — хоть цари ваши и нечестивые, да ежли так поступают, стало быть, у вас ещё есть Бог. У нас хуже. Даже митрополит не вступается за опальных. Всё ныне делается по прихоти государя и новой царицы. Да вот взять хотя бы тебя, господин Грек. Ушёл ты со святой Афонской горы. А какую пользу мы от тебя получили?
— Я сирота, — обиделся Максим, — какой же от меня и пользе быть?
— Нет, — возразил Берсень, — ты человек разумный... Пригоже бы нам у тебя спрашивать, как государю землю устроить, как людей награждать, как митрополиту вести себя.
— У вас есть книги и правила, можете и сами устроиться.
— Нельзя, господин Грек. Нынешний государь людей мало жалует, всё больше своей жёнке доверяет, встречь против себя не любит, гонит тех, кто ему встречу говорит. Сам ты знаешь, да и мы слыхали от умных людей, что которая земля перестанавливает свои обычаи, та земля недолго стоит. А наш государь старые обычаи переменил, так какого же добра и ждать от нас?
Максим возразил, что Бог наказывает народы за нарушение его заповедей, но что обычаи царские и земские переменяются государями из интересов государства.
— Так то оно так, — возразил Берсень, — а всё же лучше старых обычаев ничего нет... Как пришла сюда Софья с вашими греками, так пошли у нас нестроения великие...
Доложив записанное ябедой-писцом, князь Семён хотел обратить внимание Ивана на недовольство бояр, которого государь опасался. А вышло так, что Ряполовский, сам того не желая, подставил Берсеня. Иван был взбешён. Худородный боярин изволит умничать. А если это начало заговора бояр?
