Фатима заставила себя распахнуть глаза – и обнаружила, что видит не безжизненный взгляд Сити, но изображение рычащей львицы, свисающее с обрывков платья. Протянув руку, она схватилась за серебряную брошь. Ее отчаяние достигло пика, раз она рассчитывала, что это сработает. Пальцы обхватили украшение, следователь из последних сил сорвала брошь и поднесла ее к глазам джиннии.
– Сехмет.
Когда она произнесла имя погребенной богини, ее голос был еще слабее, чем прежде, почти неслышимый хрип. Но ответ, которого она так ждала, последовал незамедлительно. Глаза Сити наполнились чьим-то взглядом. Не мертвым, но за гранью жизни. Не древним, но вечным – словно его обладательница видела, как рождаются и сгорают звезды. Глаза смотрели вниз с любопытством львицы, рассматривающей мышь или бескрайнюю жаркую пустыню, размышляя о существовании капли дождя. Под этим взглядом Фатима чувствовала себя песчинкой, пылинкой, попавшей в бурю, – и ей казалось, что она может усохнуть под силой этого взора, бившего с мощью сотен солнц. Затем ужасающие глаза исчезли так же быстро, как появились, оставив на своем месте глаза джиннии. Больше не безжизненные. Больше не пустые. Они наполнились безграничным ужасом.
Сити – или джинния, в которую она превратилась, – отдернула руки с шеи Фатимы. Она вскочила на ноги в одно движение, попятилась прочь, дрожа всем телом. Нубийка дико затрясла головой, словно пытаясь что-то вытряхнуть, затем из ее горла вырвался мучительный крик. Из-за спины вдруг развернулись широкие, пернатые крылья. Они лихорадочно забились, поднимая ее в воздух. Через мгновение Сити была высоко в небе, уносясь в ночь.
Фатима наблюдала за происходящим и пыталась отдышаться. Сколько это продолжалось? Минуты? Секунды? В ее глазах плавали пятна света. Ей снова пришлось заставить себя не терять сознания. В случившемся она разберется позже. Позже у нее будет время, чтобы подумать о Сити. Позже у нее будет время, чтобы собрать осколки своей жизни.
Вместо этого глаза Фатимы вглядывались во тьму. Она нашла самозванца, который смотрел в небо, вслед Сити, а потом развернулся, чтобы уйти. Что-то внутри Фатимы зарычало зверем. Она поднялась на дрожащие ноги и, спотыкаясь, зашаркала вперед, схватив первое, что сумела найти. Брошенный бландербасс. Без картечи. Но все еще полезный. Задыхаясь от спотыкающегося бега, она приблизилась к самозванцу насколько смогла и пронзительно засвистела. Он удивленно обернулся, и агент взмахнула ружьем.
Этого самозванец не ожидал. Скорее всего, думал, что она мертва. Или недееспособна. Его ошибка. Когда дуло мушкетона врезалось в голову, Фатима услышала приятный хруст. Золотая маска треснула и отлетела в сторону. Он попятился, черные кудри выбились из-под капюшона, а затем его лицо
Глаза Фатимы округлились, когда она увидела, что темная кожа мужчины пошла волнами, словно вода. Он схватился за то место, куда пришелся удар, либо от боли, либо чтобы разгладить искаженную щеку. Слишком поздно! Отбросив бландербасс, следователь схватила его за волосы, в другой руке сжимая джанбию. Ей удалось ухватить только прядь, когда он отпрянул назад, кинжал просвистел мимо тела, отсекая лишь волосы. Она почувствовала сильный удар и отлетела, кувыркаясь, а следом за этим ночь взорвалась огнем.
Ифрит.
Казалось, он материализовался из тьмы, живое кроваво-красное инферно в форме гиганта с пылающими рогами и лавовыми глазами. Свирепый ветер ударил по деревьям и топиарам – превращая их в костры. Все еще держась за лицо, самозванец вскарабкался на спину джинна. Его скакун расправил огненные крылья и одним прыжком взмыл в небеса, унося своего хозяина.
Фатима смотрела, как они исчезают, а затем, прихрамывая, подошла к тому месту, где лежала золотая маска. Подняв ее, она обнаружила темный локон волос, который сумела отрезать. Ее руки сжали маску и волосы, и лишь одна мысль билась в голове агента: «Рябь на его лице!»
На сцене «Жасмина» одинокий тромбонист исполнял соло. Лягух, известный так же, как Альфред, получил свое прозвище не за маленький рост. Или сиплый голос. Но за звуки, которые извлекал из тромбона, – нечто среднее между кваканьем и трубным гудком – на которые, по его утверждению, он вдохновился ночной заводью в родном Новом Орлеане. Раздувая щеки, он играл сегодня печальную мелодию с длинными, тягучими нотами.
В заведении было меньше людей, чем обычно, – побочный эффект неспокойной обстановки в городе. Владелец-джинн уныло мялся среди своих официантов и не сводил глаз с двери, надеясь на новых клиентов.
«Что ж, – мрачно подумала Фатима, – у них есть я».
