– Потому что Стефан заплатил мне, чтобы в ближайшие три года я этого не делал. Примерно по две тысячи марок за год.
Негодование мгновенно пронзило всю ее сущность.
– Вы договорились о трехлетнем перемирии, не получив моего позволения?
– Оставьте этот тон, жена, – нахмурился Жоффруа. – Я знаю, что делаю.
– Не сомневаюсь, но вы не посоветовались со мной!
Он раздраженно фыркнул:
– Да не было у меня времени на то, чтобы советоваться, к тому же вы упрямее осла и не умеете договариваться, даже когда речь идет о вашей выгоде.
Матильда сунула мужу в руки полотенце – она больше не намерена прислуживать ему, что бы ни велел ей долг.
– И все равно переговоры должна была вести я! Так какие же у вас планы, господин мой муж? Подарите мне каплю вашей мудрости.
– Клянусь Господом на кресте, от вашего вида скиснет и парное молоко. Я расскажу вам, как только вы сбавите гонор и откроете уши.
Матильда не шевельнулась, чтобы забрать у Жоффруа полотенце, и ему пришлось нагнуться и самому вытереть ноги.
– Я слушаю, – напомнила она.
– Но услышите ли? – Он отбросил полотенце в сторону. – Стефан не в состоянии управлять своей армией. Нормандцы, может, и ненавидят меня, но его тоже не любят, а он ничего не сделал, чтобы умиротворить их. Вместо этого натравил на них своих фламандцев и позволил недовольству в войсках перерасти в раскол. Теперь Стефан не может доверять нормандцам на поле боя. В свою очередь и нормандцы не доверяют королю с тех пор, как люди Ипра напали на вашего брата. Я говорил с Робертом и привез письма от него, которые вам наверняка будут интересны. Заигрывания вашего брата со Стефаном исчерпали себя. К следующей весне Кан будет нашим. – Он поднял золотистую бровь. – Стефан думает, что сможет откупиться от неприятностей, но мы используем его деньги, чтобы купить оружие и людей. – Презрительная улыбка скользнула по его лицу. – Он сам оплатил свое крушение.
Все это было очень умно, как одеяние, скроенное и сшитое из идеально подогнанных кусков. В логике Жоффруа не нашлось ни одного слабого места, хотя от его самодовольного вида Матильду тошнило.
– Мой отец сколачивал казну всем на благо, а Стефан разбазаривает ее, будто она бездонная. Так и утечет богатство у него между пальцами.
– По крайней мере, оно льется в нашу сторону. У нас две тысячи марок. Ваш брат вот-вот откажется от своей присяги, а войско Стефана раздроблено и повернуло вспять. К следующему году у него будет еще меньше денег, чтобы подкармливать прихлебателей, тогда как мы станем более подготовленными и сильными. Перемирие – тогда лишь перемирие, когда обе стороны исполняют его условия. – Босой, он встал и провел пальцем по щеке Матильды. – Его дни на троне сочтены. Стефан еще не знает об этом, но ему достало сообразительности лишь однажды, когда он украл ваше наследство, и даже это сделали за него другие.
Жоффруа обхватил Матильду за талию и притянул к себе.
– Меня долго не было, – произнес он. – Вы скучали по мне?
Она пошла за ним к кровати. Ей не терпелось прочитать письма Роберта, но если о перемирии уже договорились, то никакой срочности не было.
– Как о выдернутом зубе.
Он мрачно рассмеялся:
– Любовь моя, вы не перестаете радовать меня.
В ее глазах сверкнул огонь вызова и страсти.
– Лжец, – заявила Матильда.
Вожделение она умела сдерживать и игнорировать, но только когда рядом не было Жоффруа. Стоило им оказаться вместе, как между ними вспыхивала искра. И это не любовь, а потребность, и чувство это было взаимно.
– Не больший, чем вы, – ответил он, увлекая ее на постель.
Аделиза смотрела, как могильщики закидывают землей гроб молодой женщины из лепрозория, умершей прошлым вечером. Усопшую звали Годиф, а отец ее в свое время был одним из лакеев Генриха.
Вдовствующая королева помолилась, раздала подаяние и оплатила заупокойную мессу. Стоя у могилы с монахинями и служителями лепрозория, она дрожала под меховой накидкой. Жизнь так коротка и полна страданий. Годиф была милым, кротким созданием, никогда не роптала на болезнь, изувечившую ее тело. Теперь несчастная в лучшем мире, иначе и быть не может. Аделиза потерла закоченевшие руки. Слезы выступили у нее на глазах. Она оплакивала Годиф. Оплакивала себя.
Когда могилу закопали, Аделиза вернулась в монастырь. Уже два года она провела здесь, поселившись в небольшом домике, который выстроили специально для нее. Монахини называли его домом королевы, и она не поправляла их. К скорби по Генриху примешивалась горечь от потери высокого положения и влияния, которое перешло теперь новой королеве – супруге Стефана. Новый монарх лишил вдову патронажа над Уолтхемским аббатством и назначил попечительницей свою жену, что глубоко задело Аделизу: Уолтхем, как и Уилтон, был делом всей ее жизни, но Стефан заявил, что патронаж над этим аббатством – прерогатива правящей королевы.
