Тятя наконец получила возможность осмотреть новый замок. Вид оттуда открывался волшебный, раньше она и представить себе не могла такой красоты. На юге взорам являла себя полноводная Удзигава, на севере маячили вдали киотоские посады, а внизу к самой крепостной стене подкатывало соломенно-черепичное море крыш. Едва закончилось строительство замка Фусими, купцы со всех концов страны заняли северный посад, и теперь в этом; торговом квартале, где сплочёнными рядами стояли лавки и трактиры, с утра до ночи кипела жизнь. На востоке меж поросших соснами горных склонов текла Кицугава, теряясь из виду в необозримой дали; на западе по зелёной равнине вилась голубая лента Ёдогавы.
Из всех замков, где Тяте приходилось бывать, этот казался ей самым восхитительным, и её переполняла гордость при мысли о том, что Фусими принадлежит её сыну. Им отвели покои в тэнсю. Величественные стены главной башни западного крыла и Соснового павильона возносились высоко над резиденциями даймё в черте замка.
С тех пор как Тятя и Хирохи разместились в Фусими, Хидэёси разрывался между Фусими и Осакой, попеременно останавливаясь на постой то там, то здесь и не избрав в качестве официальной резиденции ни одну из крепостей. При этом Осака отныне всеми рассматривалась как владение Госпожи из Северных покоев, а Фусими — как собственность дамы Ёдо.
С наступлением 4-го года Бунроку[97] Хирохи сравнялось три года. Тайко собирался провести новогодние празднества в Осаке, поэтому Тятя велела свитским дамам сочинить благопожелательное письмо его светлости от имени Хирохи и вместе с подарком — маленьким ножичком для обрезания ногтей — отправить его адресату.
Через два дня примчался гонец с ответом от Хидэёси.
«Прочёл твои благопожелания, и сердце моё возрадовалось. Спасибо за ножичек, он весьма меня позабавил. Вскоре я навещу тебя, чтобы отблагодарить при личной встрече, однако сперва мне надобно нанести визит правителю Харимы. Скучаю по тебе каждое мгновение, не терпится тебя расцеловать».
Письмо было адресовано «господину Хирохи от тайко из Осаки», но составлено в таких выражениях, будто Хидэёси обращался к Тяте, а не к сыну, и всё же её это не столько обрадовало, сколько разгневало — ведь она знала, что точно такие же нежные послания, преисполненные благодарности за новогодние дары, в эти дни старый тайко отправляет одно за другим всем своим наложницам.
На исходе первого лунного месяца и в начале второго Хидэёси несколько дней пожил в Фусими. Как только у него выдавалось свободное время, он приходил в Тятины покои поиграть с сыном и каждый раз придирчиво надзирал за прислугой, смотрел, хорошо ли заботятся о маленьком господине, устраивал разнос нянькам и наставникам, если вдруг замечал, что мальчик слишком легко одет. Заставая Хирохи в дурном настроении, Хидэёси тотчас затевал дознание — не обидел ли кто любимое чадо, все ли его желания выполняются с надлежащим тщанием. Старик сделался придирчивым и склочным во всем, что касалось присмотра за его сокровищем.
Во время пребывания Хидэёси в Фусими Тятя прослышала о том, что со всех сторон тайко поступают жалобы на Хидэцугу — знатные воины и вельможи весьма недовольны его поведением как в общественной, так и в частной жизни.
С появлением новой челобитной Хидэёси всякий раз приходил в ярость, словно ему толковали не о приёмном сыне, а о злейшем враге. У тайко начинали трястись руки, он бледнел от гнева и бросал недобрые взгляды в сторону Киото, где находилась резиденция Хидэцугу. А когда старик вскакивал от избытка чувств, его иссохшее тело била такая дрожь, что казалось, он вот-вот развалится на куски.
Список провинностей Хидэцугу оказался велик. На пятый день первой луны 2-го года Бунроку[98] императрица Огимати, супруга Небесного государя, покинула изменчивый мир, и шестнадцатый день того же месяца был посвящён обряду очищения в память об усопшей. А молодой кампаку, вместо того чтобы поститься со всеми, велел подать ему на обед мясо журавля. Дальше — хуже. Нимало не заботясь о том, что траур ещё не закончился, он устроил для своих приближённых пир на свежем воздухе в окрестностях Киото, восьмого дня шестой луны созвал музыкантов и повелел услаждать слух своих гостей, а восемнадцатого дня седьмой луны по его указу в Дзюракудаи состоялось состязание борцов сумо. Одиннадцатого числа девятого месяца Хидэцугу охотился в лесах на священной горе Хиэй, что строго запрещено. В довершение всего прочего он взял за правило запускать руку в казну многих даймё и держал при себе впечатляющее количество наложниц.