«Хозяин белых оленей» местами как будто написан в жанре хоррор. Вот добродушные хозяева наливают гостю полную чашку крови. Пятилетняя девочка делает кукол из утиных клювов. Старик бормочет странное о возвращении мертвеца.
Иногда это анекдот или юмористический рассказ. Ответом на вопрос, где тут туалет, становится широкий жест от одной дальней лиственницы до другой. И с собой непременно надо брать палку, иначе олени мешают.
А то и путь героя: московский журналист Костя, приехавший из Москвы с экспедицией, находит на Ямале настоящих друзей и получает имя Мюсерта, что значит «Тот, кто всегда кочует». Это ненецкое имя дарит ему возможность попасть на святилище древнего бога, Хозяина Белых Оленей.
Все же хоррора в книге не случается: распитие крови просто восполняет запас витаминов в тундре, утиные клювы — традиционная игрушка, а возвращенный мертвец оказывается историей о мумии, раскопанной прошлогодней экспедицией. Не выходит и анекдота: юмор здесь чаще всего добрый, не напоминающий старые обидные шутки. Да и путь героя не то чтобы в центре истории: Константин, получив ненецкое имя, снова уедет в Москву.
А вот этнографические заметки роман действительно напоминает, поскольку из них и вырос. Простой, прямой, наполненный искренним интересом к традициям коренных народов Севера, «Хозяин белых оленей» начинается как обычный журналистский материал, рекламная статья для проекта «В кочевье к ненцам», которым и занимается главный герой — сначала едва ли не с прицелом этакого дружелюбного колонизатора. Он может начать рассуждать о том, нужна ли вообще школа детям оленеводов, сравнивает местных то с монголами, то с индейцами, или делает слишком уж общие выводы о женской природе — говоря о женщинах в целом, хоть ямальских, хоть московских. В то же время автор романа Константин Куксин — известный этнограф, основатель музея кочевой культуры, энтузиаст, всю жизнь продвигающий идею о том, что люди со всего света между собой похожи, а каждая культура значима — и потому так важно ее сохранять. Противоречий тут нет. Ведь герой, даже носящий такое же имя и обладающий схожей биографией, как мы помним, никогда абсолютно не равен автору. К тому же на протяжении книги герой тоже будет постепенно меняться.
Его ожидает пять частей-путешествий в разные части Ямала с не всегда тривиальными задачами, среди которых — знакомство с бытом и религией местных, покупка вещей для будущего московского музея, издание на приуральском диалекте сборника стихов — осложненное тем, что у диалекта нет письменности и ее предстоит разработать. И отдельно от задач, по собственному желанию — попытки не механически описать чужие традиции, а отладить свою годами нажитую оптику, чтобы дать место новому, более широкому взгляду.
Учиться смотреть по-новому невероятно сложно — даже для побывавшего в разных уголках мира Константина.
Потому что нельзя довериться привычной логике. Знакомясь с юными хантами, герой тут же подозревает подвох: не может же быть, чтобы все семеро звались так же, как и он! Уже знакомый журналисту человек объясняет — да, именно так: юноши примерно ровесники, все из разных поселков, а имя Костя тогда было модным.
Потому что не поможет то, что знал раньше. В священной части чума Константин с удивлением видит иконы. Ошибки нет: здесь религии перемешались. От практического отношения, оставшегося в поговорке «Русский Бог — щедрый Бог» со времен, когда хантов и ненцев крестили в обмен на подарки, а те брали нательные кресты, но притом сохраняли верность своим богам и духам, а православного священника звали белым шаманом, — до искренней веры и пояснений, что Божья Матерь сродни Мяд Пухуця.
Потому что ошибкой будет недооценить чужую культуру. Неправильно выполнив простейшее, казалось бы, задание — принести снега в чум, — Константин понимает, как важно быть готовым постоянно учиться. Он просто сгребает в мешок первый попавшийся чистый снег. Ненцы же умеют различить двадцать разных видов снега и находить нужный. Так, чтобы добыть воды, нужен тяжелый глубинный снег, весь из крупных тяжелых кристаллов.
Только одно сработает верно на любом из возможных языков: уважение и доброта. Когда Костя чинит полоз старой нарты, он не подозревает, как это воспримет хозяин. А тот проникается ситуацией настолько, что и долгое время спустя вспоминает оказанную помощь. Называя при этом журналиста не иначе как «русский друг».
Россию здесь, кстати, называют землей. А россияне, выходит, земляне.
