— Спасибо, Маша! — тепло улыбнулась Марина Сергеевна девочке, которая тут же села на свое место и снова вся съежилась. — Большое спасибо вам, Константин Валерьевич! У нас получился настоящий поэтический вечер!
Ребята еще раз похлопали в ладоши и стали собираться.
— Следующее занятие кружка в четверг! — напомнила ребятам учительница. — Константин Валерьевич, хотите чаю? Все-таки два часа стихи читали, устали, наверное?
— Что вы, Марина Сергеевна! — засмеялся я. — Я от стихов не устаю. Но и от чая не откажусь!
Учительница налила крепкий черный чай в маленькие фарфоровые чашечки, мы сели за стол. За окном кружил мелкий снег, искрясь в желтом свете уличных фонарей.
— Вот вы и познакомились с ребятами из моего литературного кружка, — ненка протянула мне стеклянную вазочку с сахаром. — Я сама окончила Институт народов Севера в Петербурге и вернулась в поселок, преподавать родной язык. К сожалению, обучение на ненецком языке — только в младших классах, в старших преподают уже по-русски. Получается, преподавая родную речь, я должна научить детей русскому языку, чтобы они могли учиться дальше. А ненецкий они забывают. Ребята, которые на каникулы уезжают в тундру, к родителям, знают язык. А поселковые все говорят только по-русски…
Я кивнул. Проблема исчезновения языков коренных народов Севера была мне знакома.
— Так вот, я и пытаюсь привить им любовь к родному языку. Устраиваю поэтические вечера, мы ставим спектакли по сказкам ненцев. В ваших стихах, я заметила, встречаются ненецкие слова — это очень приятно…
— Спасибо, Марина Сергеевна! — ответил я, немного смутившись. — Но ваш язык я, к сожалению, не знаю. Теперь буду учить!
Ненка посмотрела на меня и улыбнулась:
— Наш язык трудный! Много горловых звуков, придыханий. Пишется так, а читается по-другому. Язык хантов гораздо легче. У нас многие ненцы знают хантыйский язык, а вот ханты ненецкий редко осваивают.
Я пил чай и любовался Мариной Сергеевной: красивая молодая женщина искренне любила работу в школе, была предана своему народу, его языку, его древним обычаям.
— Константин Валерьевич, вы знакомы со стихами наших классиков? Леонида Лапцуя, например?
— Имена мне знакомы, но стихов я, честно говоря, не читал! — вздохнув, признался я.
— Я почитаю вам Лапцуя, его стихи о нашем языке. Вот послушайте:
«Язык наш веками отточен, / Как дедовский нож на бруске! / Язык наш без промаха точен, / Как пика в умелой руке…»
— Прекрасные стихи! — восхитился я. — А Лапцуй писал на русском или на ненецком?
— Он писал на двух языках! — с гордостью ответила учительница. — Просто вам я прочла по-русски. Вы знаете, в Салехарде живет вдова поэта, Елена Григорьевна. Она удивительный человек. Вам непременно надо с ней познакомиться! Вы легко найдете ее в Доме-музее Лапцуя. Она создала этот музей в память о своем муже…
— Марина Сергеевна, скажите, та девочка, которая последней читала стихи…
— Маша… Я знала, что вам ее стихи понравятся. Она очень талантлива, вот только…
— Что? Родители не хотят, чтобы она училась дальше? — предположил я, вспомнив разговор с учителем математики.
— У Маши нет родителей. Она сирота… — ненка тяжело вздохнула. — Ее мама умерла от туберкулеза, брат погиб, утонул в Оби. Отец начал пить и потом покончил с собой. Маша живет в интернате круглый год, в тундре у нее не осталось родных. Первое время она вообще ни с кем не разговаривала, все время плакала. А потом начала писать стихи. Может быть, поэтому ее стихи такие светлые: она словно убегает в мир поэзии, где живы мама, папа, братик…
Марина Сергеевна рассказывала, теребя край платка, а у меня в горле стоял комок. И словно из самого сердца звучали стихи маленькой ненки с большими черными глазами. Стихи искренние, нежные, добрые и в то же время наполненные такой болью…
Я отвернулся и посмотрел в окно. Там по-прежнему кружил мелкий снег, и его бесконечное падение успокаивало, навевая легкую грусть…
— Марина Сергеевна, скажите… — я поднял глаза на ненку, — а как вы сами попали в школу?
Учительница вздохнула и тихо сказала:
— Я очень хорошо помню этот день, Константин Валерьевич. О школе я мечтала давно, лет с пяти. Старшие братья и сестры, приезжая на каникулы, много рассказывали об уроках, учителях. И вот, когда мне исполнилось семь, я сама наконец-то должна была отправиться в школу. Мама собрала чемодан с вещами; я помню красивую вязаную кофточку, которую подарил мне старший брат к первому школьному дню. Мы тогда кочевали далеко на Севере, и в конце августа за детьми из нашего стойбища прилетел вертолет. Учитель ходил по чумам со списком детей, говорил, что нам нужно быстрее собираться. И вот все дети уже побежали к вертолету, а мне вдруг не захотелось расставаться со своей любимой мамой! Я расплакалась, скинула с себя красную кофточку, надела ягушку и спряталась в чуме. Мама мне ничего не сказала, только покачала головой. Вертолет улетел, и я немного успокоилась. Вечером из стада вернулся отец и очень удивился, увидев меня в чуме.
«Что, наша малышка не хочет учиться?» — спросил он.
