— Подписи еще соберем, Семен привезет! — крикнул ненец, стараясь перекричать двигатель «ямахи». — Сегодня немного пурга помешала!
— Ну, удачи! — крепко пожав мне руку, улыбнулся Семен. — Через несколько дней встретимся в Аксарке!
Снегоход выбросил из-под гусеницы комья снега, Петр развернул машину, и мы, набирая скорость, понеслись на север, на поиски оленеводов ямальской тундры…
Петр выбирал дорогу по одному ему заметным признакам, порою останавливаясь и внимательно разглядывая занесенные снегом кустики полярной ивы, старые следы снегоходов, взрытый копытами оленей снег. Иногда хант советовался с Мироном и после ответов мальчика одобрительно кивал: сын Сэротэтто действительно умел читать «белую книгу» тундры.
Ближе к вечеру мы выехали на свежий «буранный» след, и вскоре зоркий Мирон разглядел за дальней сопкой дымок над островерхими жилищами. Через несколько минут Петр остановил снегоход возле пяти чумов, расположенных в ряд на берегу небольшой скованной льдом речки. Залаяли пастушеские собаки, и к нам подошел молодой ненец в малице, поверх которой была накинута яркая красная сорочка.
— Нгани торова! — поздоровался хозяин. — Откуда к нам?
— Нгани торова! — пожал ему руку Петр. — Оленеводов ищем. Это какой бригады стоянка?
— А чего нас искать? — улыбнулся ненец. — Мы по этим краям всю жизнь каслаем, каждый год в апреле примерно в одном и том же месте чумы стоят. Я бригадир шестой бригады совхоза «Яр-Салинский», Иван Худи меня зовут…
Петр объяснил Ивану цель нашего приезда. Слушая ханта, бригадир согласно кивал, и лицо его стало серьезным.
— Пойдем в чум! Чаю с дороги попьете, там мне все подробно и расскажете! — Иван развернулся, и мы вслед за хозяином пошли к ближайшему чуму.
В чуме было прохладно: северные ненцы, которые зимой кочевали в тундре, берегли дрова, да и полярная ива давала мало жару. Я заметил, что в чуме практически нет никаких вещей: ненцы весной кочуют часто и все необходимое хранят в нартах снаружи. Мы расположились за невысоким столиком, молодая ненка, жена Худи, подала чай и мороженое мясо. Стояла на столе и миска с кровью. Мирон с удовольствием макал кусочки мороженого мяса в густую темно-красную жидкость и отправлял в рот. Я же от крови вновь воздержался, чтобы не обидеть Петра.
Пока мы ужинали, Иван Худи внимательно читал письмо президенту. По его спокойному лицу нельзя было сказать, что думает бригадир по поводу начавшейся мандалады. Дочитав письмо, ненец оглядел нас внимательными темными глазами и произнес:
— Хорошее дело. Молодцы. Мы все подпишем. Тем, кто читать не умеет, я сам расскажу, о чем письмо, фамилии их напишу. Только знаешь что, Костя, в это письмо еще бы один пункт добавить!
— О чем? — спросил я, внимательно глядя на бригадира. Худи сразу показался мне человеком ответственным, думающим, и совет его мог нам помочь.
— О квартирах! — неожиданно сказал Иван. — Мы дважды в год через Яр-Сале кочуем, дети там учатся в интернате, навещаем их на каникулах. Неплохо квартиру в поселке иметь — приезжаешь к себе домой, не платишь за ночлег в Доме оленевода. Мы об этом главу района просили, долго уговаривали. И жилье нам, оленеводам, власти поселка выделили! Только жить в этих бараках даже собаки не станут! Дома ветхие, холодные, снег на подоконниках не тает! Мы там только вещи да продукты храним, как в грузовой нарте. Один плюс: продукты не портятся, в доме как в холодильнике…
Иван невесело усмехнулся, покачал головой и вновь посмотрел на меня:
— А ведь за это жилье мы большие деньги платим! За газ, за электричество, горячую воду… Даже если не живем там полгода, все равно платим! Как это объяснить? Вот о чем в письме написать надо!
— Иван, текст письма сейчас изменить нельзя, — объяснил я ненцу. — Многие люди его уже подписали в таком виде. Но знаешь, в статье, которая будет сопровождать это письмо в газете, я обязательно напишу и об этой проблеме!
— Ну, нельзя так нельзя! — развел руками ненец. — Только ты в газете непременно о квартирах напиши, не забудь!
Мы допили чай, и Иван сказал, обращаясь к Петру:
— Ладно, пойдем к твоей «ямахе»! Я людей соберу, пока еще светло, подпишем письмо!
Из чумов выходили люди: мужчины в разноцветных малицах, женщины в украшенных орнаментами ягушках. Худи устроился на снегоходе, записывал имена и фамилии, люди ставили подписи. Некоторым пришлось объяснять отдельные пункты письма, и вскоре возле «ямахи» шумела настоящая мандалада — собрание. Даже поставив подпись, люди не расходились: говорили о наболевшем, обсуждали проблемы, о которых мы не упомянули в письме. Только наступившая темнота заставила ненцев разойтись по своим чумам.
— Ну что, у меня переночуете? — спросил Худи. — Места хватит, детей три дня как в интернат отвез…
Мы еще раз попили чай, теперь уже при свечах — электричества в чуме не было, — и устроились спать на постелях из больших оленьих шкур. Пригодились наши меховые спальники: когда дрова в печке догорели, в чуме стало очень холодно.
