— Конечно! — ответил я, с благодарностью вспомнив учительницу-ненку из Белоярска, и процитировал запомнившиеся строки:
«Язык наш веками отточен, / Как дедовский нож на бруске. / Язык наш без промаха точен, / Как пика в умелой руке!»
— О, на память знаешь? — изумилась Елена Григорьевна. — Ну пойдем, покажу тебе дом его…
Мы ходили по комнатам, хозяйка показывала вещи поэта, рассказывала о его непростой судьбе. Весь дом словно дышал творчеством, здесь хотелось остаться и писать стихи.
— Костя — тоже поэт, я его книжку читала! — сказала хозяйке Татьяна Лар.
— Это я сразу по его глазам поняла! — улыбнулась Елена Григорьевна. — Муж так же смотрел, когда стихи к нему приходили… Ну пойдемте, чаем угощу!
Мы прошли на кухню, хозяйка поставила на огонь чайник, и мне сразу стало ясно, почему дом дышит таким уютом: Елена Григорьевна продолжает жить в своем доме, который уже много лет назад стал музеем!
За чаем я рассказывал о своих путешествиях, о друзьях — ненцах и хантах, которые остались в тундре, о мандаладе, которая собрала лучших людей двух северных народов…
— Дай-ка письмо это посмотреть! — попросила Елена Григорьевна. Я протянул хозяйке письмо и опросные листы, ненка внимательно прочла текст, близко поднося бумагу к глазам. Потом молча взяла авторучку и поставила свою подпись внизу опросного листа.
Отложив в сторону письмо, Елена Григорьевна внимательно посмотрела мне прямо в глаза, словно читая самые сокровенные мысли. Потом взгляд ненки неожиданно вспыхнул, она взглянула словно бы сквозь меня, отчего мороз пробежал по коже, и очень тихо произнесла:
— Пыдар нюмд Мюсерта…
Взгляд Елены Григорьевны снова стал прежним, но меня взяла какая-то оторопь, я сидел, не сводя глаз с ненки, словно желая услышать продолжение этой странной фразы. Татьяна тихо взяла меня за руку и взволнованно шепнула:
— Не спрашивай! Я потом тебе все объясню!
После чая хозяйка проводила нас до дверей, приглашала заходить в гости. Елена Григорьевна снова стала обычной пожилой женщиной, и я не мог объяснить себе, что же произошло с ней за столом, не мог понять, что она говорила, явно обращаясь ко мне.
Мы с Татьяной Лар молча шли по улице, как вдруг ненка остановилась, повернулась ко мне и очень серьезно сказала:
— Елена Григорьевна — великая женщина! Она иногда заглядывает на Другую Сторону — туда, куда простым смертным заглянуть не дано. Таких людей ненцы раньше называли тэбидя — шаманами…
Я вздрогнул, словно сквозь меня прошел электрический ток, и почувствовал, что сейчас произойдет нечто очень важное. Взглянув мне в глаза, моя спутница медленно, словно читая какой-то древний наговор, произнесла:
— Она дала тебе имя, Костя. Настоящее имя. Теперь ты — Мюсерта. «Тот, кто всегда кочует…»
Я стоял посреди оживленной улицы Салехарда совершенно потрясенный, и в голове крутилась только одна фраза: «Пыдар нюмд Мюсерта…»
«Бабушки» Сэротэтто сдержали свое слово…
Вопреки опасениям, я без проблем добрался до Москвы, благополучно миновав пограничную зону. Трудности возникли позже — ни одна газета не желала печатать открытое письмо президенту! Я звонил в редакции, приезжал, показывал бланки с подписями — все было бесполезно. Некоторые редакторы откровенно боялись такой публикации, другие полагали, что после выборов еще прошло мало времени, третьи откровенно заявляли мне, что проблемы каких-то хантов — вообще слишком мелкая тема для их газеты. Уже почти отчаявшись найти достойное печатное издание, я позвонил в редакцию «Независимой газеты». Редактор согласился на встречу, ознакомился с содержанием письма и, словно оправдывая название своего издания, решился опубликовать обращение народов Крайнего Севера к президенту страны в ближайшем из выпусков «НГ».
Перед выходом этого номера газеты я отправил копии опросных листов и текст письма в Администрацию Президента — так, на всякий случай. Газета вышла, но я и предположить не мог, к каким последствиям приведет наша небольшая по объему публикация!
Я оставил в редакции свой телефон для обратной связи, и уже на следующий день после публикации его стали разрывать звонки. Звонили мне самые разные люди: те, кто когда-то работал на Севере; ненцы и ханты, которые учились в Москве и Петербурге; просто москвичи, которым оказались небезразличны судьбы северных народов. Самыми неожиданными были звонки из-за рубежа: мне позвонили из Канады, Швеции, Норвегии. Люди, которые занимались поддержкой оленеводства в своих странах, спрашивали меня: правда ли, что в России в этой области все так плохо? И я скрепя сердце отвечал: да!
Позвонили мне и из Ассоциации коренных малочисленных народов Крайнего Севера. Женщина, не сдерживая гнева, буквально кричала в трубку:
— Как ты смел, русский, вмешиваться в наши дела? Кто тебя просил? Что теперь о нас подумают за рубежом, что скажут наши спонсоры?
— Уже подумали! — резко ответил я. — А спонсоры смогут наконец помогать оленеводам и рыбакам, а не кормить чиновников!
