– Я говорю не о себе, – возражает он. – Твой брат жив. И не только он. Пойдем со мной, – не давая мне опомниться, Кайлер хватает меня за руку и уверенно тянет за собой к двери.
Я не успеваю задать ни единого вопроса. Харпер стремительно ведёт меня по лабиринту тускло освещённых коридоров. Я еле поспеваю за его широкими шагами, цепляясь свободной рукой за стены и пытаясь удержать равновесие на проклятых каблуках.
– Что значит «жив»? – задыхаюсь я, едва успевая переставлять ноги. – Как ты узнал? Где он сейчас?
Но Кайлер молчит и словно не слышит меня, упрямо продолжая тащить вперёд. Наконец до меня доходит, что мы снова оказались в лаборатории. Её стерильные ледяные коридоры теперь вызывают у меня приступ паники, и я резко начинаю упираться, пытаясь вырвать свою руку из его крепкой хватки.
– Нет! Харпер, отпусти меня! Я не вернусь туда, слышишь? – отчаянно сопротивляюсь я, чувствуя, как меня снова охватывает ужас, мешая дышать и связно мыслить.
Кайлер останавливается и поворачивается ко мне лицом. Его глаза горят непреклонной решимостью, против которой у меня нет ни единого шанса. Если откажусь, он понесет меня на руках.
– Не бойся, – тихо говорит он. – Мы идём в другой отсек. Доверься мне.
– Довериться? Смеешься надо мной? – огрызаюсь я, но невольно осекаюсь, заметив в его глазах нечто искреннее и настолько убедительное, что нехотя сдаюсь, позволяя ему снова вести меня за собой.
Впереди бесшумно раздвигается стеклянная створка, впуская нас в тускло освещённое помещение с матово-белыми стенами и ровными рядами пустых больничных коек. Удушливый медицинский запах сразу же ударяет в нос, заставляя меня нервно сглотнуть.
Кайлер уверенно тащит меня в самый конец помещения, где за прозрачной дверью виднеется наполненный приглушенным сиянием мониторов и нервирующим писком аппаратуры небольшой реанимационный бокс. Харпер быстро открывает дверь, вводит меня внутрь и останавливается, позволяя мне увидеть то, что находится в центре палаты.
Я застываю на месте, чувствуя, как колени подкашиваются, и земля уплывает из-под ног. На больничной кровати, окружённой десятками датчиков и трубок системы жизнеобеспечения, неподвижно лежит Шон.
Моё сердце пропускает удар, лёгкие наполняются болезненным холодом, а дыхание застревает в горле.
Голова Шона чуть запрокинута назад, шея и часть груди закрыты повязками, под которыми наверняка скрыты жуткие раны. Под бледной, почти прозрачной кожей пульсируют вены, губы обескровлены, а лицо кажется неестественно восковым, словно у покойника. Но монотонные сигналы приборов указывают на то, что в нём всё ещё теплится жизнь.
Перед моими глазами снова встаёт ужасная картина того дня, когда огромный медведь Аристея с нечеловеческой яростью вцепился в горло Шона, кромсая броню. Я как наяву слышу глухой хруст и сдавленный хрип боли, вижу, как огромный разъяренный зверь швыряет Ховарда в дымящуюся воронку, словно сломанную куклу. Воспоминания болезненно вспыхивают в голове, заставляя меня в который раз содрогнуться от ужаса и бессилия. Это невозможно. Шон не мог выжить. Не мог!
– Вот что хотел тебе показать Аристей, – тихо произносит Харпер, внимательно наблюдая за моей реакцией. – Но не успел. Рождение мутанта произошло не по плану…
Я поднимаю на него наполненные слезами глаза. В груди расползается тяжёлая, гнетущая боль.
– Он… У него есть шанс? – еле слышно шепчу я, не в силах отвести взгляда от неподвижного тела Шона.
Кайлер вздыхает и с мрачной обречённостью качает головой:
– Этого никто не знает. Даже Аристей не может дать ответ на этот вопрос. Парень в искусственной коме. Травмы очень тяжёлые, ожоги покрывают шестьдесят процентов кожи.
Слёзы безудержно стекают по щекам, обжигая кожу и оставляя на ней солёные дорожки, смешиваясь с обреченностью и неожиданной болезненной надеждой, о которой я боялась даже мечтать. Сейчас, здесь, среди этого стерильного белого холода и тихого шума медицинских приборов, кажется, что даже самая слабая искра веры может сгореть в одно мгновение, едва коснувшись жестокой реальности.
Мой взгляд снова возвращается к измученному лицу Шона, и внутри меня поднимается тихая волна благодарности за то, что он ещё жив, за то, что его сердце продолжает бороться, вопреки кошмарным обстоятельствам. И одновременно с этой благодарностью я ощущаю почти невыносимое чувство вины за то, что не смогла уберечь его от чудовищной ситуации.
Но даже сейчас, глядя на Шона, мысленно я уже не здесь, а рядом с братом, где бы он ни был. Сердце отчаянно тянется к Эрику, словно пытаясь преодолеть пропасть из расстояния, боли и неизвестности, разделяющую нас.
– Расскажи мне всё, что ты знаешь об Эрике, – поднимая взгляд на Харпера, непреклонным тоном требую я.
– Расскажи мне всё, что ты знаешь об Эрике.
Харпер напряжённо сжимает челюсти, бросая быстрый взгляд на фиксирующие всё происходящее камеры в углах палаты.
– Не самое подходящее место для этого разговора, – с предостережением в голосе произносит он.
