Отец Филарет забрал свой малочисленный скарб, умещавшийся в одном чемодане, и удалился на новое место жительства, чем меня весьма порадовал. Я же умылся и завалился спать. Дел завтра, и правда, предстояло немало.
Сяолун, как всегда, устроился перед дверью — сторожить.
Он меня утром и разбудил.
— Проклятье, сколько времени⁈ — осведомился я, пытаясь подавить зевок.
— Половина десятого, — отозвался камердинер. — Вы просили поднять вас именно в это время.
— Да, точно… Это я, конечно, погорячился. Ну, да ладно. Спасибо.
Сев на кровати, я продрал глаза.
— Ваш завтрак, хозяин, — Сяолун придвинул ко мне жутко дребезжащий столик на разболтанных колёсиках. Раньше его не было. Значит, камердинер успел наведаться в развалины и добыть новый предмет интерьера. — Аппетитные хрустящие хлопья с отрубями! — гордо возвестил он, лыбясь, будто получил приз за победу в кулинарном шоу. — Сытный завтрак — залог здоровья и бодрости на целый день!
Я подозрительно покосился на гору хлопьев, залитых лужицей молока. Ясное дело — сублимированного.
— Угу, класс! Спасибо.
— Зачитать вам состав с упаковки? — предложил Сяолун, хватая пачку. — Уверен, вы будете поражены, узнав, что всего в ста граммах этого завтрака содержится…
— Умоляю, избавь меня от подробностей! — прервал я его, беря ложку. — Так мне будет легче смириться с этим гастрономическим изыском.
— Как хотите, хозяин, — надулся Сяолун и отошёл в уголок. — Между прочим, эти хлопья выиграли ежегодный конкурс сухих завтраков. И они почти одинаковые по размеру. Разница составляет, в среднем, всего два и три десятых процента!
— О, ну прости, что сразу этого не понял. Теперь глотать их будет гораздо легче!
Камердинер немедленно просиял.
— Я знал, что вы оцените, хозяин!
Иногда было не ясно, действительно Сяолун не понимает сарказма или нарочно его не замечает.
— Я так понимаю, ты сам это сварганил? — спросил я, ковыряясь в хлопьях.
— Своими руками, хозяин. Поэтому мои чувства глубоко задеты вашим отношением к результату.
— Ну, не вини себя. А что с Марфой? Ты говорил, что теперь готовить будет она.
— Её сын пришёл в себя. Я отпустил женщину к нему. Видимо, зря.
— Да нет, всё правильно сделал.
Сяолун картинно вздохнул.
— Это слабое утешение, хозяин.
— Но о том, что мальчик очнулся, следовало сообщить сразу. Это важнее хлопьев, знаешь ли.
— Мне нет прощения, хозяин.
И ведь ни тени раскаяния у засранца. Андроиды первейшим делом считают заботу о владельце, а значит — о сохранности его тела. Всё остальное для них на втором и прочих местах.
Быстренько покончив с едой и утренним туалетом, я отправился проведать пациентов. Раз один из них пришёл в себя, значит, может рассказать, что случилось. По крайней мере, я на это надеялся.
В доме, где находился временный, импровизированный лазарет, я застал Протасову и Марфу. Едва увидев меня, докторша насупилась.
— Прошу прощения, ваше благородие, я понимаю, что вам не терпится расспросить мальчика о произошедшем, но он очень слаб и не может говорить. Во-первых, у него повреждены голосовые связки, а, во-вторых, минут пятнадцать назад я ввела ему успокоительное и обезболивающее.
Проклятье! А я так надеялся пролить свет на инцидент.
Парень, и правда, лежал неподвижно — спал.
— И вы даже не попытались расспросить его о случившемся? — спросил я, стараясь не показать раздражения. — Разве не понимаете, как это важно?
— Пыталась, — ответила докторша. — Само собой. Но, как я уже сказала, у него ожог горла. Гниль поразила речевой аппарат. Должно пройти ещё время.
Очевидно, что выяснять, не просили ли мальчика написать, кто напал на них с приятелем, бессмысленно. У нас с докторшей разные приоритеты. Мне нужно узнать, кто бродит по развалинам, а ей — вылечить пациентов. Увы, не могу винить её за это.
— Что ж, по крайней мере, я рад, что дети идут на поправку. Держите меня в курсе.
Протасова кивнула.
— Непременно, ваше благородие.
Я обратился к не сводившей с меня мокрых глаз Марфе.
— Сударыня, вы можете оставаться здесь, сколько захотите. Ваши обязанности кухарки подождут.
Женщина немедленно вскочила.
— Нет-нет! — почти испуганно воскликнула она. — Кириллушка спит, я ему сейчас без надобности. Да и главное, что лучше ему стало. Я век буду за ваше благородие Бога молить! Спаситель вы наш! Сейчас… — она бросилась к двери, но на пороге притормозила и, обернувшись, воскликнула: — Пойду обед готовить! У меня уж и мыслишка есть, что для вашего благородия сварганить-то! Камердинер ваш того… Малый, конечно, старательный, но куда ему разносолы придумывать! Всё будет в лучшем виде, не извольте беспокоиться!
И прежде, чем я успел что-либо ответить, она исчезла за дверью.
Что ж, надеюсь, всё это она не решит повторить Сяолуну. Впрочем, едва ли: каким-то образом камердинер вошёл среди кабальных, и особенно женщин, в исключительный авторитет, который с каждым днём лишь упрочивался.
— Когда я смогу побеседовать с мальчиком? — спросил я Протасову.
— Думаю, завтра, — ответила докторша. — Если, конечно, не будет никаких неожиданностей. Осложнений, например.
Плохо. Но ничего не поделаешь — придётся потерпеть.
