— Если защиту поместья он кое-как правил, то вот с остальным прямо сказал. Недосуг ему. У него исследования. И если он со всякой ерундою возиться станет, то на по-настоящему важные дела времени не останется. И где, спрашивается?
А вот теперь он не сдерживал злость. Такую… хорошую. Крепкую. И главное, теперь я ему верил.
— Так вот… я звонил в поместье. Ерунда какая-то приключилась. Ткани не те пришли. Или не то количество? Хотел уточнить, брать или нет. В общем… а трубку не снимают. Такого никогда не было, чтобы не отвечали. Сперва решил, что линия оборвалась, не особо встревожился. Охрана же… гвардии было раза в четыре больше. Опытные люди. Да и сами Громовы вполне себе бойцы… такие бойцы, что не всякому дарнику по зубам. А уж когда вместе, то и…
Лилиями пахнет.
Грёбаные цветы. От этого запаха прямо волосы на затылке шевелятся. И дыхание перехватывает.
— Но поехал. А тут вот… мёртвый дом. Я издали почуял, что мёртвый. Людей, которые со мной, развернул. Отправил за Синодниками. Сам…
Не побоялся влезть?
— Птицы лежали на дорожке. Много-много. Мелкие чёрные трупики… ты и вправду хочешь услышать это, мальчик?
— Да.
— А увидеть? — Варфоломей останавливается. — Хочешь это увидеть?
И губы сами собой шевелятся:
— Да.
Варфоломей оглянулся и, потянувшись к ближайшей двери, сказал:
— Сюда давай.
Здесь воздух тяжёлый и затхлый, как оно бывает в помещениях, что пустовали долгое время. Окно мутное, затянутое пылью, и свет вязнет в этой пыли. Её здесь много. В комнату явно давно не заглядывали. И я понимаю причину: лилиями смердит так, что нос чешется.
— Здесь редко убирают. Слуги боятся сюда заглядывать, — Варфоломей тоже останавливается на пороге и даже кажется, что вот сейчас он отступит, не решится войти. Но нет. Не отступает. И входит.
Убрали.
И мебель укрыли тканью. Та успела пожелтеть, пошла какими-то пятнами. Ковёр вот скатали, и на пыльном тёмном полу остаются наши следы.
— Сядь. Это неприятно, — он, кажется, начал сомневаться.
— Как ты это сделаешь?
— Если б сам знал. Потом… после… появилась способность. Главное, языком не трепли.
Мог бы и не упоминать.
— И не сопротивляйся.
А вот это так себе затея. В последний миг мелькает мысль, что пускать менталиста в мозги — не очень удачная идея. Да что там…
Но сила наваливается.
И я слышу звон.
Тонкий нервный звук. Будто где-то рядом, над ухом, трясут связку хрустальных колокольчиков. И главное, звук такой навязчивый. Он пробивается прямо в мозг, под черепушку, причиняя физическую боль.
А потом боль уходит.
И я вижу дорогу.
А ещё птиц. Точнее я не сразу понимаю, что это именно птицы. Так, чёрные пятна россыпью. Большие и маленькие. Как капли чернил на тетрадном листе.
Но это птицы.
Просто покрытые чёрной слизью. И сердце ускоряется. Я ещё не понимаю, что произошло, но знаю — плохое. Очень-очень плохое.
И тянет сорваться на бег, но… нет.
— В город, — я вскидываю руку и те, кто идут за мной, останавливаются. — К машинам и в город. Везите синодников. Дарников. Всех. Кордоны выставляйте.
Каждое слово даётся с трудом.
И те, кто сзади, не сразу подчиняются. Они тоже понимают, что что-то случилось.
— Может… — Степан мнётся.
— В город.
Голос мой звучит ровно и сухо. И они подчиняются. Я слышу, как громко и даже чересчур — в этой тиши каждый звук режет ухо — гремит мотор. Машины уходят.
Я остаюсь. Иду.
Я стараюсь не наступать на треклятых птиц, но как же их много. А у ступеней вытянулась в судороге Лапта. Старая борзая скалилась, и зубы её выделялись на фоне черноты, крупные, желтоватые.
Яркие.
Дальше.
Дверь распахнута. Она закрылась бы, но тело не позволяет. Человека не узнать. Хотя… такие ботинки только у Михея и были.
