А пёрышко-то работало. Не архангел, а реальная жар-птица какая-то. Светозарная.
Во! Точно.
Свет расползался по стенам бледным маревом. Если там, внизу, марево было зеленым, то это — чистое золото. Я ткнул в золото пальцем и зашипел. Это по ходу реальное золото, которое раскалили, вот оно и течёт.
Ничего.
Сумею.
Иначе во всем этом нет смысла.
Ещё покойник.
И сразу двое. Лежат, уставившись мёртвыми глазами друг на друга. Один с дырой, второй наполовину спёкся. И марево стыдливо прикрывает свежие подпалины на стенах.
Горничная.
Проклятый дом. Теперь точно от клейма не избавиться. Снова полон мертвецов, как шкатулка драгоценностей. Так, Савка, не бредить.
Всё потом.
И слёзы тоже. Надо вперёд. Шаг за шагом. Шаг за… жар уже чувствую без прикосновения. Воздух раскаляется. Вот такое себе… прям в вулкан суюсь.
Но с другой стороны это и неплохо.
Это просто замечательно!
Я, наверное, тоже свихнулся. То ли от места, то ли от действительности здешней, которая сохранению ментального здоровья не способствует. Главное, что мысль, пришедшая в голову, показалась не только разумной. Она меня развеселила.
Как там Варфоломей говорил? Свет выжжет тварей. И если он на меня так действует, то для той, которая прорывается с нижних уровней, будет ещё приятнее.
А значит, шанс есть.
Крохотный, но есть. И я им воспользуюсь.
Ещё шаг. Ещё труп. Я смотрю на мертвецов и каждый раз сердце ёкает. А ну как Метелька. Или Еремей… но нет. Гвардия.
У Громовых гвардии не осталось.
А раскалённый воздух вливается в лёгкие. Дышать огнём неприятно. Даже больно. И трусливо тянет отступить. В конце концов, что я могу сделать. Отступить разумно.
Выжить.
И отомстить.
Выживу. Отомщу. Ни одна падла не уйдёт обиженно. Но потом.
— Я узнал, что у меня, — я шепчу это и звук собственного голоса. — Есть огромная семья…
Они в столовой.
Дверь приоткрыта. Створки буквально плавятся. Металл стекает на пол серебряными лужицами, и меж створок не протиснуться, но я протискиваюсь.
Бочком.
Надо просто…
Прикосновение обжигает и сквозь ткань. Я стискиваю зубы.
Так.
Если там настолько горячо, то… один вдох и я из спасателя стану ещё одним телом. Поэтому как при пожаре: действуем быстро и без паники. Вдох. И шаг. Осмотреться.
Стол.
Люди.
Люди застыли. Даже не люди — манекены. Дед во главе. По правую руку — Тимоха. По левую — гость. На почётном месте, как этикетом. Вижу лишь затылок.
Братец, стало быть…
А конфуз бы вышел с помолвкою. Но уже не выйдет.
Татьяна.
Метельки не вижу.
А вот Варфоломей у порога самого, лежит, будто выползти пытался, да сил не достало.
Его подхватываю первым и волоку в коридор. Тяжёлый, зараза этакая. А главное, свет вдруг приходит в движение. Точнее не сам он, но сила, что таится там, в комнате. Она шевелится, будто моё появление нарушило хрупкое равновесие этого места. И сила волнуется, а потом медленно, что сонная река, начинает движение.
— Варфоломей? — я склоняюсь над ним. Он красен, будто кипятком обварили. Но видит меня. — Слышишь?
Губы шевелятся.
Так. Что-то надо сделать… что? Из меня ещё тот реаниматор. Точно не искусственное дыхание. Сердце тоже вроде бьётся, а значит, обойдёмся и без массажа. Оттянуть дальше по коридору, где после комнаты влияние артефакта не так сильно и ощущается.
— Слушай. Ты был прав. Тварь здесь. Она была внизу. В том подвале. У нас. Воротынцев, который наследник, решил… какую-то херню он решил, я так и не понял. Но я его убил.
Улыбаться Варфоломей умеет. И главное, прям по улыбке ясно, что действия мои он одобряет всецело.
— И приспешника его тоже. Пришлось. Михаил Воротынцев — ещё один папенькин ублюдок.
По глазам вижу, что Варфоломей удивлён.
— Он вроде не при чём, но тут наверняка не скажешь. Этот, который старший, собирался принести его в жертву. И вообще, думаю, что нас всех. Не знаю, зачем. Выясню. Хочу наших вытащить. Но там, внизу, в подвале, теперь трещина. И тварь. Звук, как ты запомнил.
Варфоломей дёрнул шеей.
И губы раскрылись. Хриплый сип был полон ярости. Вот что ненависть животворящая делает.
Так, попробую оттащить его подальше.
— Ты… — тащить сложно, но я пыхчу, стараюсь. — Ты так с ней не справишься… но я подумал… Воротынцев, нынешний, о твари явно не знал. Иначе б не попёрся. Он, пусть и псих, но не настолько конченный. Хотя, конечно, конченный… и особо умным не назвал бы. Самоуверенный гад. Главное, про тварь не знал, иначе бы не расхаживал, как ворон по погосту, а туда эта хреновина не добивает.
— С-свет…
— Вот. Если сейчас не добивает, то и тогда… или, думаешь, кто-то спускался?
— Н-нет… т-да… н-нет. П-пложи. Положи.
Положу. Мне не жаль. Главное, что по ощущениям я его не один километр протащил, а глянуть — пара шагов от двери. Но, главное, что дышать на эту пару шагов стало легче.
Варфоломей как-то на бок завалился, пытаясь встать. Дышал он сипло. Лицо было красным, вздувшимся, как будто в бане пересидел. Но зубы оскалил и вперед, на карачки, сражаться с тварью.
Я присел рядом.
— Значит, туда… не заглядывали?
— Н-нелья… свет и… т-тень… вместе… нельзя.
Нельзя, так нельзя.
— А ты там не искал?
