– Охальник, – сыто ухмыльнулась хозяйка, – на сегодня хватит. Не ровен час, увидит кто, – и ревниво добавила, – гляди, узнаю что – вырву с корнем!
Санька плотоядно ухмыльнулся:
– Можешь не беспокоиться, я своё уже нашёл, – и повалил её на пол.
Через полчаса из баньки вышла довольная, раскрасневшаяся хозяйка и, победно покачивая бедрами, направилась в дом. Волчок, подглядывающий за ней в щёлку, ухмыльнулся:
– Хороша, кобылка!
Через несколько дней, по рекомендации Дуньки, Саньку Волчка за проворство в работе перевели в приказчики вместо Сивко.
Жизнь парня покатилась сытно и гладко. За жадность к работе новый приказчик приглянулся и Елисееву старшему. Тот сделал Волчка доверенным человеком и теперь брал с собой в поездки по приискам.
Елисеев был требовательным хозяином. Старатели, подписавшие с ним ряд, вкалывали на приисках, как кабальные, а за каждую провинность их нещадно пороли. Наезжающий с проверками пристав нарушений закона не обнаруживал. Откушивал чарку, прятал в карман очередную ассигнацию и умиротворённо уезжал восвояси. И так день за днём.
Старый Елисеев следил за приисками, сын Степанушка постигал науку горного дела в далекой столице, Дунька ворочала хозяйством усадьбы, а Санька приглядывал за её хозяйством…
Началось строительство нового прииска. Теперь Иван Степанович с Волчком возвращались домой поздно. Санька отводил своего и хозяйского скакунов к реке и долго купал их. Когда в елисеевских хоромах гас свет и дом погружался в крепкий сон, Санька пробирался в Дунькину светлицу. Ни Волчок, ни Дунька не догадывались, что за ними уже давно следят злые и мстительные глаза.
Наступила весна, и Иван Степанович решил расширить добычу золотого песка на прииске Белая гора. Отремонтированная иноземным мастером старая драга вновь загудела, захлопала колёсами и стала перелопачивать по нескольку десятков тонн золотоносной породы в сутки.
Саньку отправили в Николаевск для вербовки рабочих, а до тех пор Елисеев решил закрыть нехватку рабочих рук за счёт работных людей, занятых в усадьбе. Среди всех прочих для работы на Белой горе отобрали и старого сторожа, деда Воропая.
Перед отъездом всех мужиков построили в ряд и велели раздеться догола. Елисеев хотел убедиться, что ни у кого нет дурной болезни.
Тут в шапке Воропая и обнаружилось письмо к хозяину. В том письме задвинутый Дунькой приказчик Сивко доносил Ивану Степановичу о беде. Дескать, схлестнулась его сноха Дунька с приказчиком Санькой Волчком.
Елисеев прочёл письмо, крепко сжал кулаки, посерел, заскрипел зубами и, вскочив на коня, уехал на дальние прииски.
Три дня лютовал, а на четвёртый явился домой тихий и ласковый. Позвал бывшего приказчика Сивко:
– Ты чего, мил друг, всё без дела ходишь?
Сивко льстиво заулыбался:
– Дык я, хозяин, порядок блюду.
– Порядок и без тебя есть кому блюсти, – оборвал его Иван Степанович, – надумал я тебя к делу пристроить, так что собирайся, завтра едешь на Белую гору.
Огромная махина драги медленно ползла по рукотворному пруду, размывая и перерабатывая породу. Длинный ряд зубастых, отполированных породой ковшей поднимали на-гора золотоносный грунт и, опрокидываясь, ссыпали его в приёмный бункер.
В разгар дневной смены машинист заметил, что очередной ковш поднял не то большой камень, не то мешок. Транспортёр остановили. Зрение машиниста не подвело: один из ковшей зацепил распухшее тело утопленника.
– Никак Сивко? – признали старатели елисеевского приказчика. – А он-то что тут делает?
– Видать, приехал ночью, да и угодил под чёртову машину, – предположил кто-то из старателей.
– Если приехал, то не сегодня, смотри, как раздуло!
– Чего уставились!? – закричал драгмастер, – уберите дохляка и отправьте посыльного к приставу, пусть он разбирается.
– Это ж почти тридцать вёрст, – ахнули рабочие, – не хотим по соседству с утопленником работать!
– Тогда заройте его пока в песке, и за работу! За работу!
Приехавший через несколько дней пристав велел отрыть утопленника. Брезгливо осмотрел тронутый тленом труп и, составив протокол, отбыл. Четыре красненьких, полученных от Елисеева, решили дело в пользу несчастного случая. Заключение гласило: «Утонувший Сивко в состоянии сильного опьянения по собственной неосмотрительности свалился в пруд».
Санька торопился домой, всю дорогу представляя, как валит Дуньку на кровать и сжимает её упругую грудь. В сладких грёзах долгая дорога пролетела как один миг. Не успел распрячь коня, как его вызвали к хозяину. Волчок удачно сладил порученное дело, поэтому шёл с легким сердцем. Но, перешагнув порог хозяйского кабинета, насторожился.
Елисеев сидел в любимом кресле, низко опустив плешивую голову. У порога стоял огромный звероподобный детинушка, исполняющий при хозяине работу ката[47]. Палач заступил за спину Саньке, лишая возможности бежать.
– Проходи, – прошипел он, играя плетью.
Сердце Саньки ёкнуло, но он храбро вышел на середину комнаты. Хозяин молчал, на его скулах ходили желваки. Елисеев шевельнулся, его голос был безлико скуден:
– Знаю.
Волчок пал на колени:
– Прости, хозяин, бес попутал!
