– Уже и сам не знаю, – усмехнулся Санька. По фамилии-то я Жуков, а Волчком стал, когда мне лет десять было. Помню, зима была холоднющая. Вот дед и пошил мне тулуп из овчины. Я так гордился этим тулупом, что даже на ночь снимать не хотел. В тот год наша кобыла разрешилась жеребёнком, и мне, как самому старшему из внуков, доверили ухаживать за ним. А чтобы пробудить чувство ответственности, дед пообещал, что когда жеребёнок вырастет, то будет моим. Сам понимаешь, что значит десятилетнему пацану пообещать такую перспективу. Дни напролёт я от него, как мамка, не отходил. Взрослые усмехались, но не мешали.
И вот, как-то ближе к вечеру слышу – в хлеву лошадь захрапела, забилась. Я туда. Глядь, а к моему жеребёнку подбирается волк, да здоровущий такой. Жеребёнок был ещё молочным, вот и держали его в отдельном стойле. Мать ему помочь не может, а зверюга вот-вот прыгнет.
Я, не раздумывая, кинулся между ним и жеребёнком. Волчара ощерился и прыгнул, да не на жеребёнка, а на меня. До сих пор помню зловонный запах из его пасти. Как уж у меня получилось, не знаю, только не испугался я тогда, а сунул руку в пасть волчары и, что есть силы, ухватил его за язык. А одет-то я был в тулуп. Вот и получилось, что я почти всю руку волку в пасть и запустил. Он попытался куснуть меня, а нет, овчина рукава всю пасть его забила, как кляп. Он пытаться грызть – не выходит, овчина в его пасть ещё больше набивается. Он давай пятиться, и тут – никак, я же его за язык под самым нёбом прихватил. Он меня мотает, а я не отпускаю, держу. Рукав в его пасти, видимо, от слюны намок, и волчара начал задыхаться. Когда дед с отцом в хлев прибежали, волк уже еле шевелился. С тех пор меня Волчком и прозвали.
– Да, – покачал головой Петро, – разные байки слышал, но чтобы такое…
Волка за язык – скажи кому, не поверят.
– Так многие и не верят, – улыбнулся Санька.
– А на стройку ты как попал?
– Через свою особую тягу к женскому полу, – вздохнул Санька.
– Это как? – предвкушая услышать очередную байку, оживился Петр.
– Да понимаешь, кровь у меня слишком горячая: как увижу молодую бабу с крутыми боками, да вот такой, – Санька показал вожделенный размер, – грудью – всё, тут же разум теряю.
После Санькиного рассказа о волке из казаков почти никто не спал, все с интересом прислушивались к его трёпу.
– Всё началось, когда в нашу деревню приехала молодая пара. Дед, сосед наш, помер, а дом родственникам завещал, вот они и приехали. Фёдор с женой Натальей и двое ребятишек четырёх и пяти лет. Деревня-то наша жила по старой вере, общиной. Приезжие тоже были из молокан[52]. Устроиться помогали всем миром. И всё бы ничего, да только однажды зимой пошел Фёдор проверить охан – это такая толстая сеть с большой ячеей под крупную рыбу.
У нас оханы обычно на калугу или осетра ставят. Бывает, такие поросята попадаются… Да что говорить, если рыбину на пятьдесят – шестьдесят килограммов у нас калужонком называют, представляешь, сколько должна весить взрослая калуга. При мне однажды такую монстру вытащили килограммов под двести, – а дело было зимой, так её двуручной пилой, как бревно, пилили.
Так вот, зимой оханы ставят под лёд, а проверяют, вытаскивая за длинную верёвку через крайнюю майну: проверил, рыбу вытащил, потянул верёвку с другой стороны, и всё – охан на месте. Но есть важная особенность: ни при каких обстоятельствах нельзя проверочную верёвку наматывать себе на руку – попадёт крупная рыба, может под лёд утащить. А Фёдор, видать, это забыл.
Так бывает, увидит неопытный рыбак крупную рыбину и, чтобы не упустить её, наматывает верёвку на руку. Фёдор-то с Натальей до этого в лесной деревне жили, там оханами рыбу не ловят, не водится. Вот беда и приключилась…
Нашли его утром, он почти наполовину туловища в майну[53]вмёрз. Потащила его калуга под воду, а у него, видать, сил не хватило, чтобы вытянуть её на лед.
Осталась Наталья одна с двумя ребятишками. Община ей помогала. Ну и мы по-соседски: то сена для скотины накосить, то с общей рыбалки уловом поделиться. Как-то сходили мы на сплав да так удачно, что и на себя получилось заготовить рыбу, и на Наталью. Кета, она ж, когда идёт, только поворачивайся. В общем, отправил меня отец отвезти Наталье целый воз рыбы. Получилось хвостов сорок, может, больше, и сказал, чтобы я помог ей разделать и засолить её. Распотрошили мы с ней рыбу, засолили и в бочки затарили. Естественно, умаялись.
Она-то после смерти мужа чёрного платка не снимала, а тут, чтоб не изгваздаться в чешуе и крови, переоделась. Смотрю и глазам не верю – краса, каких поискать: волосы русые, глаза серые, бока крутые, а грудь…
Пока рыбу пластали, кофтёнка на груди и расстегнулась, а там, я вам скажу, такое богатство открылось… Стою столбом, глаз от её грудей отвести не могу, уж так порты оттопырил, думал, насквозь штанину проткнёт, я чуть со стыда не сгорел. А она подошла ко мне, лицо к груди прижала и заплакала. И так мне её жалко стало, что я не сдержался и обнял её. Рыбу мы в тот день чуть не испортили…
