Он оглянулся резко, едва не потеряв равновесие, почувствовал, как тошнота тугим комом подкатывает к горлу, но никого не увидел. Снова повернул голову и в ужасе осознал, что источник света пропал, растворился в желтоватой мгле. Его охватила паника, грозящая закончиться обмороком. Ужасно захотелось прыгнуть вниз и единственное, что удержало его, было подозрение, что, прыгнув, он полетит не вниз, и даже не вверх, а, вопреки законам геометрии и гравитации, куда-то вбок, сквозь гранитные стены пропасти, и не остановится, пока не пробьет все измерения насквозь, оказавшись в мире без координат.
Он снова зарычал. Важно было найти свет. Свет! Подобно мотыльку, летящему к лампе, для того чтобы умереть, он стремился к свету. Миг — и он нашел его. Теперь источник был гораздо ближе. Он прищурился и понял, что смотрит на дверь — простую дверь, выкрашенную белой краской, что отражает свет гнилой разбухшей луны.
Не задумываясь, он заковылял к двери. Без конца опускаясь и снова поднимаясь, болтаясь из стороны в сторону и куда-то наискось, он ни на секунду не упускал дверь из виду. Через несколько минут картина стала более ясной, и стало очевидно, что дверь установлена на небольшой площадке, напоминающей площадку лестничного пролета в многоквартирном доме. Лестница заканчивалась, упираясь в нее. На площадке кто-то был, и сердце утонуло в груди и остановилось: каким-то образом монстр, стирающий мир, обошел его и поджидает внизу, помахивая метлой. Но присмотревшись, он понял, что заблуждается.
Это был ребенок.
С того места, где он находился, Андрей мог отчетливо видеть и площадку, и дверь, и пространство за дверью — густую вязкую тьму, неподвластную лунному свету. Казалось, что дверь просто стоит на краю последнего островка реальности, открываясь в пропасть. Если так, то он без раздумий шагнет туда. Ему больше некуда идти.
Забыв об изматывающей боли, он с энтузиазмом преодолел последние ступеньки и оказался непосредственно перед площадкой.
Она была застелена старым, свернувшимся по краям линолеумом. Мальчик, одетый в футболку с изображением песика Друппи, сидел прямо на грязном полу спиной к Андрею и увлеченно возился с чем-то.
Андрей осторожно обошел ребенка и остановился возле двери. Малыш не обращал на него внимания, продолжая елозить двумя игрушечными машинками по линолеуму. Он то и дело сталкивал их лбами и при этом с азартом шептал: «Бум! Бум!»
— Здравствуй, — хрипло прокаркал Андрей и сам испугался своего голоса.
Ребенок поднял голову и посмотрел на него темными внимательными глазами. Андрей ожидал увидеть монстра, калеку, чудовище, но увидел детское чистое и невинное лицо. Даже гнилой свет проклятой луны не исказил его черты.
— Здравствуй, — серьезно ответил малыш, — хочешь поиграть?
Он поднял машинки вверх и снова ударил их друг о друга. Андрей присмотрелся. В неверном желтом полусвете он увидел, что одна из игрушек — это реплика иномарки. Вторая была выполнена в виде длинномерного грузовика.
— Бум! — с удовольствием сказал ребенок. — Буру-бум!
Андрею стало жарко. Он бочком протиснулся мимо мальчика, который, впрочем, потеряв к нему интерес, все сталкивал и сталкивал игрушечные машинки, и оказался лицом к двери.
Открыл ее.
И не думая ни о чем вошел.
Дверь медленно закрылась с едва слышным чавканьем.
— Бум! — сказал мальчик и улыбнулся. — Бум! — улыбка расколола его лицо пополам, верхняя половина головы легко отделилась и шлепнулась на линолеум.
Голова была полой, наполненной ржавым влажным месивом из слизи и окурков.
— Буру-бум! — пробулькала тварь.
Ее тело плавилось, таяло, таяло, таяло…
Желтые мертвые листья неслись наперегонки прочь, влекомые ветром. Тропка была усыпана ими так, что и не понять было, где заканчивается плитка и начинается мерзлая земля. Деревья, нагие и черные, угрюмо шептались, соприкасаясь ветвями.
Было по-осеннему тихо. Серое небо, черные деревья и разноцветное марево листьев, ковром покрывающих землю, рождали свою музыку — музыку осеннего сплина.
Холодный воздух, насыщенный влагой, пах прелой листвой и чем-то, напоминающим запах лежалых яблок. Так порой пахнут квартиры, оставленные надолго. Так, должно быть, пахнет одиночество.
Серый свет показался ему чрезмерно ярким после гнилостной мглы пропасти. Он даже зажмурился ненадолго и лишь потом осторожно приоткрыл глаза, давая им привыкнуть.
«Почему я не удивлен?» — спросил он сам у себя, и тотчас же в голове прозвучал ответ, так, словно там поселился мудрый всезнайка-карлик, готовый удовлетворить его любопытство по любому поводу:
«Удивление доступно лишь тем, кто не ведает чудес. Стоит вплести магию в ткань повседневности, и она перестает быть магией, становясь частью обыденности. Перевернись мир вверх дном, он бы привык к этому паноптикуму и вскорости перестал бы обращать внимание на столь несущественные обстоятельства.
Все предельно…» Пожалуй, это сказал Стивен Кинг. Точно, он. И в соответствии с этой замечательной фразой он достиг предела.
