– Леона, – поправил меня директор, снова странно посмотрев. Пожалуй, мне стоит выражаться аккуратнее, если я не хочу вопросов с его стороны. – Дома ее называли Леоной. Это было как раз то немногое, что упомянула Агата во время моего визита. Я рассматривал портреты, она и сказала, что девушек на них звали Элена и Леона, Элеонора.
– Еще дети у Екатерины и Андрея были? – поспешила я перевести тему.
– Нет, только эти четверо. Ну или пятеро, если верить слухам, но на самом деле упоминание о пятом ребенке я нашел только в одной газетной заметке того времени, так что я бы не доверял ей полностью.
– А что известно об Андрее Вышинском? – снова спросила я. – Когда он родился и кто были его родители?
– Андрей Вышинский – единственный из детей Ядвиги и Алексея, – сказал Антон Павлович после минутного изучения папки. Очевидно, до моего приезда он уже очень давно не открывал ее. Отказ Агаты делиться сведениями о семье охладил его пыл, и он не возвращался мыслями к Вышинским. А может, и не отказ, а собственные проблемы со здоровьем уже не позволяли отдаваться работе, как прежде. – Всего у них было четверо или пятеро детей, но почти все умерли в детстве. Про Ядвигу я не нашел никаких сведений, даже не знаю, откуда она родом, какая у нее была девичья фамилия. А Алексей был младшим сыном Льва Вышинского. Двое его старших братьев погибли в войне с Наполеоном, были ли дочери – неизвестно. Алексей же родился много позже, его матери тогда было уже за сорок, по тем меркам, его рождение было настоящим чудом. Лев Вышинский баловал сына, как мог. Говорят, норов у Алексея был взрывной, много бед он натворил, пока не остепенился.
– Много бед? – заинтересовалась я. – Каких бед можно натворить в этой глуши?
– Разных, когда тебе принадлежат несколько окрестных деревень, – усмехнулся Антон Павлович. – Ходили слухи, что внебрачных детей у Алексея был не один десяток. Он не пропускал ни одну симпатичную крестьянку, даже замужнюю. Однако ни он, ни его отец ни одного бастарда так и не признали. Люди считали, что смерти его детей от Ядвиги – наказание за прошлые грехи. Про Льва же Вышинского много вам не расскажу. И так чудо, что я собрал эти сведения, за достоверность которых, кстати, не ручаюсь. Это ведь начало девятнадцатого века, полесская глушь. О многих семьях можно собрать хоть какие-то данные лишь по тому, с кем и когда они судились. – Антон Павлович не сдержал очередную усмешку. – Не исключено, что отец Льва был из небогатой семьи, к шляхте по праву рождения не принадлежал, привилегии и землю здесь, у нас, получил за выдающуюся военную службу. Хотя, признаться, не представляю, каков должен был быть его подвиг, чтобы он сразу примкнул к заможной шляхте. Возможно, просто сведения о его богатых предшественниках затерялись в истории. Знаю только одно: Вышинские в наших местах появились где-то между первым и вторым разделом Речи Посполитой, но саму усадьбу, что досталась вам, начали строить уже после того, как эта земля вошла в состав Российской империи. А до этого здесь была только багна, как у нас говорят.
Я кивнула, давая понять, что знаю, что такое багна.
– Антон Павлович, а что вам известно о том, что произошло в 1897 году в усадьбе?
Я еще не успела договорить, как поняла по лицу директора, что о массовой смертности ему известно.
– Вижу, вы тоже кое-что раскопали, – хмыкнул он.
– Раскопала, – не стала скрывать я. – И выяснила, что осенью того года в поместье умерло много народу, в том числе среди детей Вышинских.
– Точных данных, увы, нет. Во время Великой Отечественной наш местный архив сгорел. Церковные записи же были уничтожены большевиками, когда церковь в Степаново переделали в кинотеатр. Так что истинные причины смерти мне неизвестны. Официально теперь: осень выдалась холодная, разгулялась пневмония. Антибиотиков, как вы понимаете, не было, поэтому погибли многие.
– Но вам кажется, что это не так? – догадалась я.
Антон Павлович кивнул.
– Я не из этой местности, приехал сюда много лет назад. Но старожилов еще застал. И рассказывали они дивные истории о том, что в конце девятнадцатого века пришла на болото стая волков. Редкость, на самом деле, обычно волки в топь не лезут. Что им там делать? А то явились, значит, и много лет держали в страхе всю округу. В голодные годы по деревням ходили, таскали домашний скот, порой и на людей нападали. А в ту осень, значит, совсем озверели. Уж и облавы на них устраивали, и с других сел охотники приезжали. В конце концов перестреляли всех, но беды они натворили.
– Значит, и Вышинских тоже они? – удивилась я.
Ладно, деревенские люди не могли себя защитить. Как бы то ни было, а в страхе дома не запрешься, во двор выходить по любому придется. Когда слышишь в хате, как мычит раздираемая острыми зубами корова, должно быть, точно с вилами выйдешь, но Вышинские… Я не могла представить, что могло заставить рисковать Элену или Леону, каким образом они оказались на пути разъяренной стаи.
Не смог ответить на этот вопрос и Антон Павлович.
