– Вижу по акценту, что вы не местная, – усмехнулся он и тут же погрузился в исторический ликбез: – Вообще слово «шляхта» пришло к нам из немецкого языка и означало либо «род», либо «сражение, битва». На территории Беларуси оно появилось лишь в XIV веке – после Кревской унии. Раньше представители высшего сословия у нас назывались князьями либо боярами. Но настоящие шляхетские привилегии, в том числе право иметь свой герб, наша шляхта получила еще через сто лет, после подписания Городельской унии в 1413 году. До этого всеми правами обладали лишь поляки. Шляхта не была однородной. Самыми богатыми являлись магнаты. Вам наверняка знакомы фамилии Радзивиллов, Сапегов, Острожских.
Я заверила, что фамилии мне знакомы. Антон Павлович удовлетворенно кивнул и продолжил:
– Это была самая богатая прослойка шляхты, они могли владеть целыми городами. Так, Несвижем и Миром владели Радзивиллы, Быховом – Сапеги. Чуть ниже магнатов находилась так называемая заможная, или зажиточная, шляхта. Городами они не владели, но деревни с крестьянами в собственности имели. Еще ниже располагалась фольварковая шляхта, владеющая собственными фольварками – усадьбами, при которых работали слуги и крестьяне. Затем шла застенковая шляхта. Называлась она так, потому что жила в «застенках», то есть вела собственное хозяйство, но не располагала крестьянами. Ниже всего стояла шляхта, которую называли голотой, – безземельная, не имеющая фактически ничего. Кроме привилегий. Вот тут что у голоты, что у магнатов они были одинаковыми.
– И кем были Вышинские? – поинтересовалась я, пока Антон Павлович не начала рассуждать о самих привилегиях.
– Вышинские были чем-то средним между заможной шляхтой и фольварковой. По некоторым источникам, когда-то они владели местными деревнями, но после третьего раздела Речи Посполитой, когда, собственно, и началась стройка той усадьбы, что сохранилась до сих пор, деревни им уже не принадлежали. Хотя до сих пор многие местные считают представителей этой семьи кем-то вроде заступников и меценатов.
Что ж, это сходилось с тем, что я видела своими глазами.
– Высоких постов Вышинские никогда не занимали, – продолжал Антон Павлович, – владели обширной территорией болот, на которой и не росло-то толком ничего. Признаюсь вам честно, когда я только приехал сюда работать, интересовался всем вокруг, душу вкладывал в этот музей и историю края, ездил к Агате Вышинской, последней представительнице семьи. Думал, может, чего выпрошу в музей, сделаем отдельную выставку для ее фамилии. Агата Олеговна приняла меня вежливо, но холодно. Знаете, когда вас поят чаем и с удовольствием слушают, но затем дают понять, что приехали вы зря.
– Не захотела ничего отдать?
– Отдала какие-то неважные вещи, – махнул рукой Антон Павлович. – Пару платьев, подсвечник, еще что-то. Просто для коллекции музея. Но я-то не за этим приезжал.
– А о семье она вам ничего не рассказала, – догадалась я.
– Увы, почти ничего, – Антон Павлович развел руками. – Я же говорю, Вышинские были закрытым семейством, и Агата была достойной представительницей семьи.
– Так значит, вы совсем ничего не можете о них рассказать?
– Ну почему же? – Антон Павлович хитро улыбнулся, а я поймала себя на том, что он уже совсем не кажется мне пугающим. Порой первое впечатление о людях бывает обманчивым. – Кое-что расскажу. Информацию о людях ведь необязательно узнавать у них самих, есть много разных источников. А я не сразу охладел к Вышинским, кое-что собрать успел.
Он поманил меня в свой кабинет, и я, не задумываясь, пошла.
Кабинет оказался просторнее, чем я представляла. Возможно, потому что сочетал в себе функции не только кабинета директора, но еще и хранилища. Не слишком-то правильно держать в одном помещении чайник с холодильником и старые книги и одежду, но, возможно, более ценные экземпляры лежат где-то в другом месте.
Антон Павлович усадил меня в офисное кресло, которое, очевидно, обычно занимал сам, и принялся копаться на большом стеллаже с папками.
– А можно спросить, почему вы интересуетесь Вышинскими? – задал он справедливый вопрос. – Давно они никому не были интересны, честно признаться.
– Я тоже Вышинская, – сказала я. – Агата оставила усадьбу мне.
Директор обернулся, посмотрел на меня так, будто оценивал, могу ли я быть Вышинской. Судя по его улыбке, экзамен я сдала. Хотя уже одни рыжие волосы выдавали во мне родственные связи с этой семьей.
– Какое у вас родство с Агатой Олеговной? – снова спросил он. – Я был уверен в том, что никого из Вышинских не осталось, и после смерти Агаты все отойдет государству.
По его тону я не могла понять, огорчен он появлением наследницы или же не мечтал запустить руку в поместье и получить все-таки для музея что-то интересное. Вряд ли сам хотел стать смотрителем усадьбы, если бы вдруг государство, к примеру, решило сделать музей из нее самой, все-таки возраст у него уже почти пенсионный.
– Мой прапрадед и отец Агаты были родными братьями.
