Попрощавшись с Антоном Павловичем, я посчитала необходимым заехать в местную больницу, выяснить, как чувствует себя охотник, пострадавший накануне в лесу. К нему меня, конечно, не пустили, да я не особо и рвалась. Кто я ему? Хватило разговора с лечащим врачом. Тот был весьма мил, сказал, что Агату Олеговну здесь знали и уважали, а потому и мне сведения предоставили, хотя я не была родственником пострадавшего. Состояние того все еще оставалось тяжелым, у него было сломано больше десяти костей, но ночь он пережил, а потому появилась надежда на спасение. В сознание еще не приходил и что с ним случилось, рассказать не мог, но врачи подозревали, что он упал с высокого дерева.
Заверив доктора, что окажу любую спонсорскую помощь, если больному понадобятся какие-то лекарства, я выдвинулась домой.
Сегодня было не жарко, небо снова затянуло тучами, в воздухе пахло дождем. Загородная дорога была пуста, что позволяло мне занять мысли не только ею, но и тем, что рассказал директор музея.
Что ж, теперь я более или менее могла рассортировать в своей голове генеалогию Вышинских и даже придумать свои версии, кто, где и почему похоронен и считается чьей дочерью. А вот рассказ про Волколаков меня заинтересовал. Нет, я тоже считала, что человек не может превратиться в волка, но точно знала, что любые слухи никогда не появляются на пустом месте. А значит, мне нужно получше изучить, кто такие Волколаки и какими способностями они обладают.
До дома я не доехала, в Востровке опять что-то случилось. У крайнего дома, принадлежащего Настасье Андреевне – женщине неопределенного возрасте, любительнице заложить за воротник похлеще какого мужика – собралась целая толпа. Я не могла проехать мимо, не выяснив, что произошло. Почему-то казалось, что какое-то несчастье. В крохотных местечках, наподобие Востровки, сложно ожидать приятных известий. Ни сватов, ни рождения детей здесь уже не ждали, и толпа собирается только тогда, когда что-то случается.
Так и оказалось. Стоило мне выйти из машины, как я услышала причитания женщин. В них не было настоящего горя, когда убиваются по ком-то родном, умершем слишком рано, только традиция и немного – театральность.
– Что происходит? – спросила я, подходя ближе.
– Настасья померла, – вытирая краешком платка сухие глаза, поведала мне баба Анюта. Я даже не удивилась, увидев ее в толпе. Странным было разве что то, что она стояла тут, на выходе, а не в ряду первых возле тела.
– Загрызли ее, – добавила вторая женщина.
– Загрызли? – переспросила я, ничего не понимая. Пусть я пока и не знала, что это значит, но по позвоночнику уже пробежал холодок.
Женщина кивнула, не став ничего больше объяснять, и я поторопилась пройти во двор, чтобы самой разобраться, что к чему.
В маленьком дворе Настасьи Андреевны яблоку было негде упасть. Участковый уже приехал и даже поставил трех крепких мужиков в виде живого щита, чтобы любопытные соседи не подошли близко и не затоптали место преступления. Мне удалось разглядеть, что там, за спинами мужчин, стоит не только участковый, с которым мне уже довелось однажды познакомиться, но и фельдшер, и староста, а также дед Кастусь. Увидев меня, дед Кастусь помахал рукой. Староста и участковый тоже обернулись, Прохоров подошел ко мне.
– Пропустите Эмилию Аркадьевну, – хмуро велел он мужчинам, и те расступились, позволяя мне пройти.
– Что произошло? – спросила я.
Ничего не говоря, фельдшер отодвинулся в сторону и моему взору предстала ужасающая картина. Настасья Андреевна лежала на земле, раскинув руки в стороны. Мертва она была, похоже, уже не один час, потому что лицо ее было до того бледным, что даже отдавало синевой. Широко распахнутые глаза смотрели в небо невидящим взглядом, рот был открыт в немом крике. На лице застыла маска ужаса, дававшая понять, что смерть ее была ужасна. Женщина была в ночной сорочке, возможно, вышла ночью в туалет, и обратно уже не вернулась. И сорочка на груди была залита кровью, очевидно, струей, бившей из разорванного горла. А разорванное горло чернело страшной раной, и в нем я разглядела что-то белое, от чего сразу замутило. Я прижала ладонь ко рту, и Петрович мгновенно напрягся.
– Не стошнит, Эмилия Аркадьевна?
Я замотала головой, давая понять, что в порядке. В порядке, конечно, не была, но точно знала, что не стошнит. Место преступления я не испорчу. Пожалуй, стоит как-то тренировать себя, а то произвожу впечатление слишком нежной барышни. Впрочем, привыкать к таким видам не особенно хотелось. Кто бы ни убил Настасью Андреевну, это был точно не Ламец.
– Кто ее так? – проглотив комок в горле, спросила я.
– Скорее всего, дикое животное, – ответил участковый.
– Воўк гэта, – уверенно заявил дед Кастусь.
– Вы не охотник, Константин Иванович, – строго напомнил староста. – Не можете знать наверняка.
– Каб ня ведаў, то не казаў бы, – покачал головой дед Кастусь. – Я, можа, і не паляўнічы, а бацька мой быў. І мяне ў лес браў, і расказаваў усякае. Воўк гэта. Той самы, што й раней тут лютаваў.
