Медленной походкой человека, хорошо знающего, что торопиться некуда, до утра времени много, Степенко обходил участок. Он дежурил здесь несколько лет подряд и был знаком со всеми обитателями этого маленького, тихого переулка.
Стайкой пробежали ребятишки, возвращавшиеся из Дворца пионеров. Они поздоровались веселым, разноголосым, писклявым хором.
— Здравствуйте, товарищ Степенко!.. Добрый вечер, дядя милиционер!.. Спокойной ночи!
— Добре, хлопцы! Добре, дивчата! — добродушно отозвался Степенко. — Всего наикращего и приятных снов!
Только стихли ребячьи голоса, как в конце переулка показалась полная фигура немолодой женщины, чуть прихрамывающей на левую ногу. Степенко пошел ей навстречу и, не доходя трех шагов, взял под козырек.
— Здравствуй, Степан Иваныч, — низким контральто проговорила она. Сегодня говорила в райсовете. Завтра поставят фонарь.
Это была старейшая работница Маргаринового комбината, депутат районного совета Волощук. Она жила в домике над самым Карасуном. Степенко проводил ее до калитки и успел поговорить о том, что хорошо бы еще огородить топкий берег Карасуна. Он спросил, сильно ли болит нога, — у Волощук недавно открылась полученная на войне рана.
Переулок надолго затих. Один за другим начали гаснуть огни в окнах.
Потом снова вдруг стало оживленно. То тут, то там смех, разговоры. На Маслозаводе и Маргариновом комбинате кончилась ночная смена. Это совпадало с концом спектаклей в театрах и последних сеансов в кино.
И снова тишина, нарушаемая лишь редкими вскриками какой-то ночной птицы, кружащейся над зарослями камышей.
Тесно прижавшись друг к другу, прошли молодая девушка в белом платье и высокий парень в накинутом на плечи светло-сером пиджаке.
— Дядя Степа, иди отдыхай, — засмеялась девушка, — смена пришла.
— А что? Конечно, — пробасил парень, опускаясь на лавочку около одной из хат, — все будет в порядке.
— "В порядке, в порядке"! — проворчал Степенко. — Несерьезный ты человек, Соловьев! Завтра, чай, рабочий день. Тебе — на завод, Катерине — в техникум, а вы тут опять до свету тары-бары!
Парень хотел что-то возразить или оправдаться, но со стороны Казачьей дамбы неожиданно донеслось разухабистое пение, и Степенко, махнув рукой влюбленным, быстро пошел навстречу идущему нетвердой походкой человеку в брезентовой робе. Он ничего не говорил поющему, не останавливал его, а лишь, наполовину закрыв ладонью рот, выразительно покашлял.
— А! "Моя милиция меня бере… ж… жет!" — перестав петь и добродушно улыбаясь, продекламировал человек в брезентовой робе. — Степану Иванычу! До утра загораешь? У меня мерзавчик имеется. Может, выпьем для равновесия?
— Не полагается на дежурстве, — сухо отказался Степенко, — да и вам достаточно, Борис Васильевич. До дому пора, и петь уже поздно. Спят люди.
— До дому так до дому, — покладисто согласился пьяный. — Можно и не петь. Я с именин шагаю.
— Что-то больно часто по гостям стали хаживать, Борис Васильевич. То именины, то крестины, то свадьба, то поминки.
Переулок спал. Свет пробивался лишь через закрытые ставни дома номер одиннадцать.
"Что-то Кваша засиделась, — подумал Степенко. — А может, заснула да забыла свет погасить".
Степенко поднялся вверх по переулку. На углу Насыпного и улицы Казачья дамба на крылечке магазина рядом с ночным сторожем уже сидел милиционер соседнего поста Прибытько.
У Степенко и у Прибытько посты были тихие, спокойные. Вот уже года три-четыре, как самыми крупными нарушителями считались Борис Васильевич, любящий в подпитии спеть истошным голосом какой-нибудь сердцещипательный романс, да живущие на участке Прибытько супруги Зубавины, которые по очереди ревновали друг друга, ссорились очень громко и обязательно на улице. В это же дежурство все было в порядке: Зубавин ушел в ночь на работу, Бориса Васильевича удалось вовремя перехватить и направить домой.
Двое милиционеров и сторож вели неторопливый разговор. Собственно, все трое знали друг друга давно, говорить было не о чем, а так перебрасывались незначительными фразами, чтобы не уснуть и чтобы ночь шла побыстрее.
Старик сторож завел какую-то казачью бывальщину, которой, казалось, не будет конца. Вдруг со стороны Насыпного донеслись два выстрела.
Расстегивая на бегу кобуры, милиционеры бросились вниз, к Карасуну.
В переулке раздался еще один выстрел и сразу же испуганный женский крик.
Женщина кричала где-то на самом берегу болота, и милиционеры побежали туда.
Кричала та самая Катя, которой какой-нибудь час назад Степенко советовал не засиживаться на улице, так как завтра ей нужно идти в техникум.
Растерянная и перепуганная, она кружилась вокруг согнувшегося в какой-то неестественной позе Соловьева.
Степенко посветил фонариком. Лицо Соловьева было искажено, он прижимал к груди укутанную в пиджак руку. На светлой материи расплывалось темное пятно. Степенко быстро снял с его руки пиджак. Чуть выше кисти фонтанчиком била кровь. Пуля перебила вену.
— Прибытько, клади жгут! Изойдет парень кровью! Прибытько выдернул брючный ремень и начал стягивать руку выше раны.
Соловьев заговорил, превозмогая боль.