Иосиф немедленно отобрал награбленное, руководствуясь, разумеется, самыми чистыми побуждениями. «Я тут же решился сохранить это имущество для Птолемея, ибо он был мой соотечественник, а закон наш запрещает нам грабить даже врага. Принесшим же я сказал, что имущество должно быть продано, а деньги обращены на починку Иерусалимских стен»{505}.
Как легко догадаться, организаторы экса были не удовлетворены таким ответом. Дом Иосифа окружила толпа. Иосиф вышел к ней, посыпав голову пеплом, и на этот раз представил другую версию событий: он-де забрал деньги затем, чтобы отстроить стены Тарихеи. Боевики были по-прежнему недовольны. Иосиф позвал их представителей к себе в дом. Когда они вошли, наш бравый политкомиссар «схватил рукой самого дерзкого из них и приказал бичевать его тело кнутами; после я отрубил ему мечом одну руку, повесил ее ему на шею и выбросил его на улицу. Толпа испугалась этого зрелища, ибо думала, что имею в доме много солдат»{506}.
На все эти тяжелые жертвы, напомним, наш герой, по его словам, шел только для того, чтобы вернуть имущество законным владельцам.
Идея с отрубанием руки понравилась Иосифу и стала одним из любимых способов воспитания населения.
Как-то, когда от Иосифа очередной раз отпала Тивериада, он под предлогом переговоров заманил к себе зачинщика – некоего Клита. Велев на глазах всего города отрубить ему обе руки, Иосиф, однако, проявил милосердие, объявив, что он удовольствуется одной рукой, при условии, что Клит отрубит ее себе сам. Клит умолял и плакал, а дело все-таки кончилось тем, что, как с удовольствием сообщает Иосиф, – Клит «правой рукой поднял свой меч и отсек себе левую – так велик был его страх пред Иосифом»{507}.
Спустя несколько дней после этого Иосиф «взял Гисхалу, отпавшую одновременно с Сепфорисом, и отдал ее солдатам на разграбление»{508}.
Жестокое обращение со вверенной ему территорией не мешало Иосифу быть уверенным, что «галилеяне были столь добры ко мне, и питали ко мне такую великую преданность, что, когда их города брались штурмом, и их жены и дети уводились в рабство, они не так глубоко сожалели о постигших их бедствиях, как беспокоились о моем сохранении»{509}.
При таких принципах боевого слаживания немудрено, что Иосиф поссорился со всеми реальными лидерами восстания в Галилее – Иоанном из Гисхалы, Юстом из Тиверии и Иисусом из Сепфориса. Войско Иосифа, привыкшее скорее грабить, нежели воевать, разбежалось при первых слухах о приближении римлян, не видя еще даже врага. Иосиф укрылся в Тивериаде, а потом сбежал в Иотапату.
Здесь политкомиссару повстанцев стали очень вовремя сниться вещие видения, в которых Бог рекомендовал Иосифу сдаться Веспасиану. «Иосиф понимал толкование снов и умел отгадывать значение того, что открывается божеством в загадочной форме; вместе же с тем он, как священник и происходивший от священнического рода, был хорошо посвящен в предсказания священных книг», – пишет Иосиф{510}.
Понятно, что самому Иосифу и в голову бы не пришло сдаться римлянам; его побудила к тому, очевидно, явленная ему воля Бога.
К исполнению воли Бога, однако, имелось препятствие. Немногие товарищи, оставшиеся с ним в живых, совершенно не собирались к римлянам. Они собирались прямиком на небо – за тамошними венцами и эфирными телами, и, так же, как сикарии в Масаде, бросили жребий. Жребий должен был определить того, кто перебьет товарищей и покончит с собой последним. Иосиф, искусный не только в истолковании пророчеств, но и в бросании жребиев, устроил так, что жребий выпал ему.
Перебив товарищей, подставивших шею под его меч, он сдался Веспасиану и, будучи приведен к нему, смело предсказал ему господство над миром.
«Автор подобного рода, разумеется, никогда бы не заслужил нашего внимания, – замечает Роберт Айслер, – если бы не два момента. Во-первых, это тот достойный сожаления факт, что для самых важных событий описываемого им периода мы не имеем других источников вообще. Второй, еще более важный, заключается в том, что мы можем показать – и сейчас еще более отчетливо, чем когда-либо, что Иосиф, как бы ни мало достоверен он был сам, имел доступ и широко пользовался официальными источниками информации, полученными им из первых рук, прежде всего дневниками и деловой корреспонденцией римских цезарей, хранившихся в архивах императорского дворца»{511}.
Как легко заметить, Иосиф Флавий – рассказчик сколь осведомленный, столь и недостоверный. Его роль в Иудейской войне как минимум двусмысленна. По крайней мере два свидетеля обвинили его в том, что он играл в восстании роль куда более важную даже, чем та, которая следует из его хвастливого и вместе с тем сомнительного рассказа.
