Один был уже упоминавшийся Юст Тивериадский. Другой был некий зилот Ионатан. Ионатан пытался поднять восстание в Пентаполисе (т. е. эллинских прибрежных городах нынешней Ливии), был пойман тамошним правителем Катуллом и во время пыток дал показания, в том числе на Иосифа. Катулл привез Ионатана в цепях в Рим, однако по приказу Веспасиана Ионатана сожгли живьем, Иосифа же не тронули.
Иосиф в «Иудейской войне» не может удержаться от того, чтобы назвать Катулла клеветником, и даже сообщает, что римского наместника за клевету на божьего человека Иосифа постиг ужасный конец: «Внутренности его начали гнить, пока не выпали совсем… случай этот не менее других служит явным доказательством того, что божественное провидение наказывает злодеев»{512}.
Как нетрудно заметить, римскому наместнику далекой Киренаики не было никакого мыслимого резона клеветать на одного из руководителей повстанцев в Галилее, которого он никогда в жизни не видел и арест которого не доставил бы ему ни малейшего бенефита. Бросается также в глаза, что Веспасиан и не подумал наказать наместника за клевету – Иосифу пришлось поручить это важное дело непосредственно Господу. Вероятнее всего, что Катулл не сообщил Веспасиану о его новом преданном рабе ничего такого, что Веспасиан сам не знал; и что сведения, сообщенные Ионатаном под пыткою, Иосиф давно передал своему новому покровителю добровольно.
Действия Иосифа в Галилее мало отличались от действий «лионского мясника» Фуше. Он предал фарисеев ради зилотов и зилотов – ради римлян. Его жадность поссорила его с другими лидерами, и его способность оправдывать каждое свое предательство указанием Бога вряд ли внушала к нему доверие. Вдобавок ко всему Иосиф недостаточно знал греческий. «Иудейская война» была написана им на арамейском, греческий вариант был делом рук переводчиков.
Чем же тогда руководствовались Веспасиан и Тит, благословив раба своего дома на тяжкий литературный труд?
Прежде всего, очевидно, соображениями пропаганды. Иосиф превосходно зарекомендовал себя еще во время осады Иерусалима, когда он служил толмачом при допросах пленных: сведения, полученные на этих допросах, и позволили ему позже нарисовать впечатляющую картину хаоса и раздрая в лагере мятежников.
Иудеи составляли значительную часть населения империи. Мессианистские настроения были распространены среди них повсюду. Римская империя была прагматическим государством, и заниматься геноцидом собственных подданных только потому, что они верят в какое-то
Кто лучше, чем сам бывший мятежник, мог подобрать ключик к сердцу носителей
Отличие «Иудейской войны» от Тацита или Тита Ливия заключается в том, что «Иудейская война» – это прежде всего пропагандистский, а не исторический текст. Иосиф Флавий, – несмотря на то что он пользуется привычными тогдашней просвещенной публике выражениями, образами и понятиями – на самом деле стоит гораздо ближе к Девтерономисту, чем к Фукидиду.
Его текст только подделывается под историю. На самом деле это – пропаганда. В этом смысле труд Иосифа Флавия является первой ласточкой тех текстов, которые будут писать церковные историки вроде Евсевия Кесарийского, – текстов, задача которых состоит не в описании действительности, а в тотальном ее переписывании.
Не пренебрегая, там, где это возможно, исторической объективностью и сообщая массу поразительно достоверных деталей, пропаганда Иосифа, однако, имеет несколько идеологических сверхзадач.
Во-первых, она должна возвеличить и обелить ее автора, преувеличивая его роль в войне и одновременно преуменьшая идеологическую составляющую этой роли.
Во-вторых, она должна была возложить вину за войну на отдельные недостатки и досадные перегибы. С римской стороны она должна была представить виновниками войны конкретных коррумпированных назначенцев отдельных неправильных императоров – прежде всего Калигулы и Нерона, проклятых к этому времени официальной пропагандой.
Точно такую же пропагандистскую позицию Иосиф Флавий занимает по отношению к «четвертой секте». С одной стороны, он объявляет их главными виновниками войны – маргиналами и террористами, вовлекшими мирный иудейский народ в свои кровавые эксперименты. С другой стороны, он всячески уклоняется и хитрит, когда речь идет об истории возникновения «четвертой секты» и описании ее убеждений, – с тем, чтобы читатель, особенно малоинформированный, не заметил, насколько эта история и эти убеждения неотделимы от всей истории Иудеи после падения Храма в 63 г. до н. э.
