Ортодоксальный иудаизм эпохи Второго Храма ничего не говорил о душе. Во всей Торе вы не найдете ни строчки, которая говорила бы, хоть с какой-то определенностью, не только о бессмертии человеческой души, но и вообще о ее существовании.
В Торе человек не мог видеть бога, человек не мог быть воплощением бога, человек не мог подниматься на небеса: и это было не случайностью, а наоборот, системообразуюшим принципом монотеизма. Между Богом и человеком лежала непреодолимая полоса препятствий, с колючей проволокой, со светом прожекторов, с постоянными теологическими патрулями и датчиками движения, которые бдительно отслеживали нарушителей. Между Богом и человеком не было никого: в Жреческом кодексе не было даже ангелов, вещих снов и говорящих животных. Идею души,
Даже ранние фарисеи о душе ничего не говорили: то, что обещает восставшим против Антиоха Эпифана повстанцам «Книга Даниила» – это вечная жизнь и
И вот, согласно Иосифу Флавию, ессеи веровали не в физическое воскресение тела, а в то, что после смерти «душа, освобожденная от долгого рабства, весело уносится в вышину». Сравните с гностиками, которые «учат о том, что душа имеет происхождение божественное и низвергается в этот мир в наказание»{271}.
Однако мирные ессеи (если они вообще когда-либо существовали иначе, как на страницах Иосифа Флавия) были не единственные, кто обладал таким возвышенным и таким неортодоксальным представлением о человеческой душе, как о части бога.
То же самое убеждение, согласно Флавию, характеризовало кровавых сикариев.
В седьмой главе «Иудейской войны» рассказывается об обороне сикариями Масады – неприступной крепости Ирода на берегу Мертвого моря, в которой хранились запасы для долговременной осады и оружие для десяти тысяч человек. Диверсионная операция сикариев по захвату этого арсенала, собственно, и была началом войны, точно так же, как захват арсенала в Сепфорисе стал отправной точкой восстания Иуды после смерти Ирода в 4 г. до н. э. Сходство между обоими операциями только усиливалось тем, что Иуда Галилеянин, предок захватившего Масаду Мессии Менахема, и Иуда, сын атамана Езекии, поднявший восстание в 4 г. до н. э., был, вероятно, одним и тем же лицом.
Менахем вскоре после захвата Масады отправился в Иерусалим, провозгласил себя там царем и был убит, но его родственник, Елеазар бен Яир, продолжал командовать неприступной крепостью, ожидая пришествия Царствия Божия и время от времени разоряя окружающие городки. Жители этих городов были отнюдь не язычники, а другие евреи, которых обитатели Масады считали детьми Велиала уже за то, что они веровали в их же собственного бога по-другому.
«Нет никакой разницы, – говорили сикарии, – между ними и чужеземцами, так как они постыдно предали свободу, за которую так много было войн, и сами облюбовали римское рабство»{272}.
Это была удобная философия, позволявшая не только грабить безоружных крестьян вместо вооруженных римлян, но и возводившая этот грабеж в богоугодное дело.
Когда римляне осадили Масаду, то все сикарии, находившиеся в крепости, совершили массовое самоубийство, точно так же, как участники секты Джима Джонса в Джонстауне в 1978 г. Они убили своих женщин и детей, а потом перебили друг друга.
Но это был не просто акт отчаяния. Перед массовым самоубийством Елеазар бен Яир обратился к сектантам с прочувствованной революционной речью, которая, конечно, выдумана Иосифом, но опирается на идеи, хорошо ему знакомые.
Содержание этой речи было совершенно парадоксально. Все, что мы знаем об иудейском милленаризме той поры, заставляет нас полагать, что Царство Божие в нем – как и в «Откровении Иоанна Богослова», и даже в «Евангелии от Марка» – имело совершенно материальный характер.
