– То есть? – Анна подперла рукой голову. В ее позе появилось что-то детское, и Мигель придвинулся поближе, чтобы рассмотреть ее получше. Теперь со своего места у стены он хорошо видел лицо Анны – в колеблющемся свете свечей оно казалось необыкновенно красивым, а светлые волосы блестели, как мех белой норки.
– То есть? – повторила Анна, заправляя за маленькое ухо выбившуюся из гладкой прически прядку волос.
– Она много работала, после развода все легло на нее, а в балетную школу пришлось бы возить на другой конец Москвы. А, – махнула она рукой, – что теперь об этом говорить… Ничего не вернуть.
– Не жалей… – улыбнулась Анна, – нет более жестокой профессии, чем балет. Он пожирает своих детей заживо. И пленных не берет.
– Странно от тебя это слышать…
– Ничего странного, – Анна сделала небольшой глоток кьянти, – в тридцать пять лет нас выкидывают за борт, а то и раньше, и только если ты прима, то будешь танцевать до тех пор, пока делаешь сборы. Но не дай бог, травма, а в балете это бывает слишком часто… И тебя все равно выкинут, невзирая на титулы и звания.
– Век балерины короток… – отозвалась Катрин, – как жаль…
– Да, жаль, – кивнула Анна, – для меня травма – ночной кошмар. Иногда мне снится, что я ломаю ногу. Просыпаюсь в холодном поту.
– Но ты занимаешься тем, что любишь.
– Да, пожалуй, – кивнула Анна, – но иногда я думаю – если б меня в пять лет не вырвали из обычной детской жизни, что бы я сейчас делала?
– Что значит – вырвали? – в первый раз подал голос Мигель.
– Я сама не помню, мне мама рассказывала. В мой детский садик пришла женщина, посмотрела деток… Сейчас я знаю, как это делается. Им выворачивают стопы, растягивают в шпагат, складывают пополам, причем не вперед, а назад. Наверно, я чертовски хорошо сложилась… – усмехнулась она, – но первые отчетливые воспоминания детства для меня – это не поход с мамой и папой в зоопарк или на новогоднюю елку, а балетный станок и лейка.
– Какая еще лейка? – спросил Мигель.
– Я знаю, – оживилась Катрин, – такая большая лейка, из которой балерины разбрызгивают воду в зале, где идут занятия.
– Зачем? – удивился Мигель.
– Для лучшего сцепления с полом, – пояснила Анна.
– Они это так грациозно делают, словно танцуют. Я такую лейку в каком-то старом фильме видела.
– Она самая, – кивнула Анна, – а позже меня отдали в интернат, потому что, как и тебя, меня некому было возить на другой конец города. Домой меня забирали только на воскресенье и каникулы. И так восемь лет.
– Ничего себе, – Катрин поежилась, – да, наверно, я бы не выдержала…
– Тяжело только первый год. Плачешь в подушку в дортуаре, под одеялом, чтоб никто не слышал. Хотя половина девочек в это время плачет… А потом привыкаешь. А кто не привыкает – те уходят. Если есть куда уйти. Я помню, у нас девочка училась из детдома. Ничего у нее не получалось. И ненавидела она все вокруг смертельно. А уйти она могла только назад, в детдом. Ее все жалели, так еле-еле и дотянули до выпуска. Она на выпускном самая счастливая была.
– А ты? – спросила Катрин.
– А я – самая несчастная, наверно. Я так любила школу! И не представляла, как буду жить дальше.
– И как же?
– А все произошло само собой. Меня взяли в местный театр, а потом послали на конкурс в Москву. Послали как солистку, а когда я приехала, оказалось, что на конкурсе для солистов мест нет, и меня поставили в пару с Борей. И мы получили Гран При и ангажемент в столичный театр. В Пермь я уже не вернулась…
– У вас был роман? – спросила Катрин.
– Нет, – твердо ответила Анна, – меня все об этом спрашивают. Мы только партнеры по танцу. Не знаю… Наверно, это могло бы случиться. Но когда мы оказались в паре, у Бори была девушка. Потом другая. И так до бесконечности – он очень любвеобильный. И я не в его вкусе – он любит высоких, полных, сильных женщин. И чтоб на руках их не носить, – рассмеялась она.
– А я слышал – он педик, – подал голос Мигель.
– Нет, и искренне обижается, когда его в этом подозревают, – хихикнула Анна, – хотя некоторые в нашем цеху этим грешат.
– Как мужчина, который находится в таком тесном контакте с тобой, смог остаться к тебе равнодушен? – недоверчиво произнесла Катрин.
– Иногда мне кажется, что Борис меня как женщину и не воспринимает. А твои друзья, – Анна, улыбнувшись, кивнула в сторону двери, – мне показалось, или они все в тебя влюблены? Кто больше, кто меньше – но все. И он, – она кивнула на Мигеля. Тот прикинулся глухим, уткнувшись в стакан с кьянти.
– Они все это себе придумали, – вздохнула Катрин, – но главное, не ляпни подобное при Орлове, иначе не миновать мне разборок на всю ночь. Надеюсь, мне станет полегче с твоим появлением в нашей компании. Теперь они вообразят, что влюблены в тебя. Готовься. Эй, амиго, – она слегка повернула голову в сторону Мигеля, – я права? Не притворяйся, что заснул.
– Поживем – увидим, – буркнул он и покосился на смущенную Анну. Она пригубила из бокала и сделала вид, что это говорилось не ей и не о ней…
…– Анна, – Мигель открыл глаза. Подушка стала влажной от его слез, и он швырнул ее на пол.
