Пестрый шар стекла продвигался все дальше. Вот он повернулся, и я увидел то, чего не замечал раньше. Лицо Госпожи. Ее огромные блестящие глаза смотрели прямо на меня. И этот взгляд ранил душу.
– Я не предавал тебя! – Слова вырвались самопроизвольно. – Это ты предала меня.
Готов поклясться чем угодно, мы общались с ней каким-то образом. Глаза сказали мне, что она услышала. В них промелькнули боль и стыд. Затем лицо отвернулось, и больше я его не видел.
Шар вплыл в огненный фонтан и растворился в нем. И как будто я снова услышал протяжный голос:
«Ардат!.. Я доберусь до тебя!..»
– Вон там! Смотрите! – показал тот человек, что позвал нас наверх, и все повернулись к Черепице.
Над стеной, там, откуда Госпожа начала двигаться к своему мужу, появилось еще одно зарево. Некоторое время я не мог ничего разобрать. Свет направлялся в нашу сторону, виляя, поднимаясь и опускаясь.
–
– Но кто?..
Ведь в Черепице не осталось никого из тех, кто мог на нем летать. Все Взятые – у Черного замка.
Ковер разгонялся. Вихляющий и скачущий поначалу, полет выравнивался. Но, набирая скорость, летучая снасть теряла высоту.
– Тот, кто управлять не умеет, – предположил Одноглазый. – Он убьется, если…
Ковер несся прямо на нас, теперь не более чем в пятидесяти футах над водой. Корабль уже разворачивался, чтобы обогнуть последний мыс, преграждавший путь в открытое море.
– Может, его послали для таранного удара? – предположил я. – Чтобы не дать нам уйти?
– Нет, – возразил Одноглазый. – Ковер – слишком дорогая штука, его трудно изготавливать и содержать в исправности. И тот, что принадлежит Госпоже, – последний. Возвращаться домой пешочком она бы не захотела.
Ковер снизился до тридцати футов. Он быстро увеличивался в размерах; уже был слышен его трепет. Скорость – не меньше ста пятидесяти миль в час, прикинул я.
Разрывая такелаж, ковер врезался в мачту и, крутясь, отскочил аж на полмили. Он отрикошетил от воды, как брошенный плоский камень, ударился о нее снова и затем врезался в береговую скалу. Освободившаяся колдовская энергия родила фиолетовую вспышку.
Никто из нас, братьев Черного Отряда, не произнес ни слова. Ведь когда ковер рвал корабельные снасти, перед нами промелькнуло лицо его седока.
Капитан.
Кто знает, что он хотел сделать? Догнать и присоединиться к нам? Возможно. Подозреваю, он поднялся на стену Черепицы, чтобы испортить ковер. Тогда бы никто не смог погнаться за нами. Наверное, Капитан хотел броситься потом со стены, чтобы не подвергаться допросу. Но… он достаточно часто видел ковры в действии, чтобы возникла соблазнительная мысль о побеге.
Важно другое: на этом ковре наши недоброжелатели не отправятся в погоню. И Капитан не предстанет перед Оком.
Я вспомнил, как не хотелось ему умереть на севере.
Этот полет и гибель товарища надолго отвлекли нас от всего остального. Тем временем корабль не стоял на месте, и вскоре Можжевельник вместе с северным гребнем скрылись за мысом. Черный замок все еще пылал, адское зарево заслоняло звезды, но оно медленно оседало. Надвигающийся рассвет гасил это сияние. И когда над миром, возвещая чье-то поражение, разнесся чудовищный вопль, мы уже не смогли определить победителя.
Но для нас ответ на этот вопрос, в общем-то, не играл никакой роли. И Госпожа, и ее долго почивавший супруг все равно начнут за нами охоту.
Мы вышли в море и повернули на юг. Матросы, ругаясь, меняли порванный такелаж. Все братья Отряда, кто где, сидели наедине со своими мыслями. И только теперь меня охватила тревога за оставшихся в городе товарищей.
После долгой службы выдалось два дня безделья. Мы горевали по всем покинутым братьям и особенно по Капитану. Каждый из нас поминал его добрым словом. Он был главой семейства, патриархом, нашим общим отцом.
Хорошая погода и попутный ветер позволили нам быстро добраться до Опушки. Капитан корабля был доволен – за хлопоты ему было щедро заплачено вперед. Но он изо всех сил старался не выдавать прекрасного настроения. Мы были не лучшими пассажирами. Одноглазый ужасно боялся воды, его постоянно мучила морская болезнь. Судя по нытью, ему хотелось, чтобы всем вокруг было так же страшно и тошно. Они с Гоблином то и дело цапались, несмотря на угрозы Лейтенанта бросить обоих на съедение акулам. Но сам он пребывал в таком угнетенном состоянии, что эта парочка не принимала его слов всерьез.
В соответствии с волей Капитана мы избрали Лейтенанта командиром, а Леденца – его заместителем. Конечно, Леденцу я бы предпочел Эльмо…
Мы не называли Лейтенанта Капитаном. Для такой жалкой компании это бы звучало смешно. Нас было недостаточно даже для сносной уличной банды.
Последний из Вольных Отрядов Хатовара. Четырехвековое братство, древние традиции – где это все? Кучка разбойников в бегах. Как же это нелепо, неправильно… Великие деяния наших предшественников достойны лучших продолжателей.
