– Кисломордый старый придурок, – пробормотал Камень, когда надсмотрщик отбыл. – Об заклад бьюсь, он сам эту штуку подсунул.
– Что толку ругаться, если сделать мы ничего не можем. – Боманц опять прислонился к котомке.
– Что ты делаешь?
– Бью баклуши. Расхотелось мне копать. – У старика ныло все тело.
Утро выдалось тяжелое.
– Надо сделать сколько сможем, пока погода не испортилась.
– Вперед.
– Папа… – Камень замялся, потом начал снова: – Почему вы с мамой все время ругаетесь?
Боманц задумался. Истина слишком хрупка, а Камень не застал их лучших лет…
– Наверное, потому, что люди меняются, а никто не хочет этого. – Он не мог выразиться точнее. – Ты видишь женщину: прелестную, удивительную, волшебную, как в песне. Потом ты узнаешь ее поближе, и восхищение проходит. Его место занимает привычка. Потом исчезает и она. Женщина оплывает, седеет, покрывается морщинами, и ты чувствуешь, что тебя обманули. Ты ведь помнишь ту озорную скромницу, с которой ты встречался и болтал, пока ее отец не пригрозил вышвырнуть тебя пинком. Ты чураешься этой незнакомки – и начинаешь скандалить. У твоей мамы, наверное, похожие мысли. В душе мне все еще двадцать, Камень. Я сознаю, что постарел, лишь когда заглядываю в зеркало или когда тело не подчиняется мне. Я не замечаю брюха, и варикозных вен, и остатков седых волос. А ей со мной жить. Каждый раз, смотрясь в зеркало, я поражаюсь. Задаюсь вопросом: что за чужак отнял мое лицо? Судя по виду – гнусный старый козел. Из тех, над которыми я так издевался в двадцать лет. Он пугает меня, Камень. Он вот-вот помрет. Я у него в плену, но я еще не готов уходить.
Камень присел. Его отец редко говорил о своих чувствах.
– И так должно быть всегда?
«Может, и не должно, но бывает всегда…»
– Думаешь о Славе, Камень? Не знаю. От старости не сбежишь. И от перемен в отношениях – тоже.
– А вдруг теперь все будет иначе? Если нам удастся…
– Не говори мне «а вдруг», Камень. Я тридцать лет жил этим «а вдруг». – Язва попробовала желудок на зуб. – Может, Бесанд и прав. Насчет ложных причин.
– Папа! О чем ты? Ты отдал этому всю жизнь!
– Камень, я хочу сказать, что боюсь. Преследовать мечту – это одно. Поймать – совсем другое. Того, что ожидал, никогда не получаешь. Я предчувствую несчастье. Может, это мертворожденная мечта.
На лице Камня сменилось несколько выражений.
– Но ты должен…
– Я не должен ничего, кроме как быть антикваром Боманцем. Мы с твоей мамой долго не протянем. Эта яма обеспечит нас до конца.
– Если сейчас не остановишься, то проживешь еще много лет, и это будут…
– Я боюсь, Камень. Боюсь сдвинуться с места. В старости такое бывает. Страх перемен.
– Папа…
– Мечты умирают, сынок. Те немыслимые, дикие сказки, которые заставляют жить, – невозможные, неисполнимые. Мои светлые чаяния мертвы. Все, что я вижу, – это гнилозубая ухмылка убийцы.
Камень выкарабкался из раскопа. Сорвал стебелек сладкой травы, пососал.
– Пап, как ты себя чувствовал, когда женился на маме?
– Обалдевшим.
Камень рассмеялся:
– Ладно, а когда шел просить ее руки? По дороге?
– Думал, что на месте обмочусь. Ты своего дедушку не видывал. Из-за таких, как он, и рассказывают в сказках про троллей.
– Что-то вроде того, как ты себя чувствуешь сейчас?
– Да. Но не совсем. Я был моложе, и меня ждала награда.
– А теперь – разве нет? Ставки повысились.
– В обе стороны. И на выигрыш, и на проигрыш.
– Знаешь что? У тебя просто кризис самоуверенности. И все. Через пару дней ты снова будешь бить копытом.
Тем вечером, когда Камень ушел, Боманц сказал Жасмин:
– У нас с тобой умный сын. Мы с ним поговорили сегодня. По-настоящему, в первый раз. Он удивил меня.
– С чего бы? Он же твой сын.
Сон был ярче, чем когда-либо, и пришел он раньше. Боманц просыпался дважды за ночь. Больше заснуть он не пытался. Вышел на улицу, присел на ступеньках, залитых лунным светом. Ночь выдалась ясная. По обе стороны грязной улочки виднелись неуклюжие дома.
«Ничего себе городок, – подумал Боманц, вспомнив красоты Весла. – Стража, мы – гробокопатели – и еще пара человек, кормящих нас да путников. Последних тут и не бывает почти, несмотря на всю моду на времена Владычества. У Курганья такая паршивая репутация, что на него никто и глядеть не хочет».
Послышались шаги. Надвинулась тень.
– Бо?
– Бесанд?
– Угу. – Надсмотрщик опустился на ступеньку. – Что делаешь?
– Заснуть не могу. Думаю, как Курганье ухитрилось превратиться в такую дыру, что даже уважающий себя воскреситель сюда не полезет. А ты? Не в ночной же дозор ходишь?
– Тоже бессонница. Комета проклятая.
Боманц пошарил взглядом по небу:
– Отсюда не видно. Надо обойти дом. Ты прав. Все о нас забыли. О нас и о тех, кто лежит в земле. Не знаю, что хуже. Запустение или просто глупость.
– Мм? – Надсмотрщика явно что-то мучило.
– Бо, меня снимают не потому, что я стар или неловок, хотя, думаю, так и есть. Меня снимают, чтобы освободить пост для чьего-то там племянника. Ссылка для паршивой овцы. Вот от этого тошно, Бо. Они забыли, что это за место. Мне говорят, что я угробил всю жизнь на работе, где любой идиот может просто отлеживать бока.
– Мир полон глупцов.
– Глупцы умирают.
