— Какие недруги?! Те, которые злейших врагов наших, Ростиславичей, руку держат! Которые брата твово, Ярополка, такожде сгубили! — Гер труда не выдержала и разрыдалась, завыла громко в голос, по-бабьи, закрыв ладонями лицо.
Святополк бросился её успокаивать.
— Да полно, полно тебе, матушка! Ярополк-то сам виноват. Зачем полез на Володаря, на Свиноград?! Клялся ведь мир блюсти. А зятя твоего, может, и отравили, в самом деле, да токмо Ростиславичи-то здесь при чём? Это всё козни Софии, нынешней жены князя Германа, и палатина Сецеха, её полюбовника.
— Они, Ростиславичи, вороги! — продолжала кричать, прерывая слова рыданиями, старая княгиня. — Эх, не схватила я их тогда после ловов! Всех бы троих под замок да сгноить! Володарю же, первому ворогу нашему, башку б с плеч снести повелела! Он бо всем делам лихим, козням скверным заводила! А дядька твой, Всеволод, — он им волости дал! И не вспомнил даже, что отец твой голову за его дело сложил!
На шум поспешила явиться княгиня Лута. При виде плачущей Гертруды она злобно скривилась.
— Что за крики учинила ты здесь, княгиня? — вопросила она сурово. — В доме маленькие дети, они ещё спят. Не следовало бы тебе поднимать шум.
Разодетая в парчу, в диадеме золотой на голове, надменная сноха, несмотря на малый свой рост, внушительно возвышалась над сидящей на лавке сгорбленной Гертрудой.
— Помолчи, душенька, — мягко осадил жену Святополк. — Моя мать скорбит о своём зяте. Дай ей выплакаться.
После, когда княгиня-мать мало-помалу пришла в себя, Святополк достал из ларца пергаментный свиток. Опасливо оглядевшись по сторонам и знаком велев жене встать возле дверей, он с хрустом развернул пергамент.
— Путята Вышатич пишет, из Киева. Стрый мой тяжко болен. Скоро может освободиться киевский стол. Тако вот. А ты, мать, всё о Ростиславичах! А что они? Мелкие владетели малых уделов! Что зять твой почивший?! Мальчишка лихой, наскочил зачем-то на наши сёла вместе с Ростиславичами, потом их же земли начал воевать. А как привёл Василько половцев, сразу наутёк пустился, прибежал ко мне. Помоги, обереги! Да на что он мне сдался, Мешко твой?! Вижу, мать, всё Польшу свою драгоценную позабыть не можешь никак? А о Киеве помнишь ли? Отец мой двадцать лет Киевом володел, и ты княгиней великой была. Не пришла ли пора вернуть семье нашей славу былую?! В Киеве бояре — за меня. Боятся они Мономаха, не любят властной его длани. Да и за мной ведь ряд дедов, лествица.
Молчала Гертруда, только слёзы вдруг высохли у неё на глазах, улыбка алчная озарила лицо.
— Сынок! Милый мой! Да я... Я ради тебя... Я всех родичей своих подниму! Быть тебе князем великим! — шептали восторженно старческие уста.
Возле двери, не выдержав, прыснула со смеху Лута. Вбежали в палату маленькие Сбыслава и Предислава. Младшенькая запрыгнула бабушке на колени. Обняв любимых внучек, Гертруда снова прослезилась — но то были уже слёзы не горя, а умиления.
Двое вислоусых ляхов в кинтарях[256] с металлическими бляшками возникли перед Володарем внезапно во время лова. Князь резко осадил коня. Вздыбленный скакун недовольно заржал. Гридни тотчас набежали со всех сторон, грозно ощетинились в сторону пришельцев острые копья.
Один из ляхов, который выглядел постарше и был шире в плечах, поднял руку в знак того, что прибыл с миром.
— Князь Володарь! — возгласил он громким басом. — Не врагами мы к тебе приехали. Пришли проситься на службу.
— Чего ж так? — удивлённо спросил Володарь. — Или не сладко вам в Польше у себя живётся?
— Знамо, не от хорошей жизни мы здесь, — промолвил второй лях, черноволосый и смуглый. — Волостей нас король Герман лишил.
— А всё потому, что супротив немцев воевать мы не хотели, — мрачно добавил старший.
— Как вас звать? — нетерпеливо оборвал его на полуслове Володарь.
Он давно уже спешился и наблюдал за ляхами исподлобья, жёг их суровым взглядом воина.
— Он — Пётр, а моё имя — Жеронимус, — ответил ему черноволосый. — Мы — двоюродные братья.
— Подумать должен я, как с вами быть, — отрезал князь, по-прежнему неприветливый.
Чувствовал он — что-то недоговаривают ляхи, что-то здесь не так.
Вечером он вызвал Жеронимуса в свою палату на верхнем жиле хором.
— Ну, пан, молви, какие дела вас ко мне привели. Говори без утайки. Никто здесь нас не услышит, — приказал Володарь немного оробевшему шляхтичу. — И не вздумай что-нибудь от меня скрыть. Я этого не люблю! Всё равно сведаю. Не поздоровится вам тогда.
— Нас послал к тебе твой старший брат, Рюрик, — тихо проговорил Жеронимус. — Вначале мы побывали у него в Перемышле. Брат твой велел передать через холопа, что крепко захворал и едва способен встать с постели. Вот мы и прибыли к тебе, князь.
— Но какова причина? Почему вы бежали? — продолжал допытываться Володарь.
Жеронимус помялся, огляделся по сторонам, словно пойманный с добычей вор, вздохнул горько и наконец, решив, что молчать более ни к чему, враз выпалил:
