Мы не обманывали тебя, князь Володарь. Мы на самом деле лишились своих сёл. И сделал это Метко, племянник короля Германа. Нам пришлось бежать. Едва лошадей успели вывести да ускакать лесом от погони. Твой брат Рюрик принял нас с честью и поручил одно дело. Скользкое и неприятное дело.
— Какое такое дело? — Володарь начал догадываться, что старший братец его опять натворил что-то гадкое.
— Он дал нам с Петром яд и приказал отравить князя Метко. А чтобы мы сделали всё, как он говорил, взял в заложники жену Петра и мою мать. Мы воротились в Краков и помирились с князем Мешко. Стояли на коленях в костёле в Вавеле[257], молили о прощении. Король и его племянник согласились не преследовать нас, но сёла не вернули. Велели, чтобы мы мечами доказали свою храбрость. Во время пира... — Жеронимус осёкся. — Ну, думаю, ты понял без слов...
— Кто же из вас подсыпал князю Мешко гадость в вино? Или...
— Ты прав, светлый княже. Так мы и поступили... А подсыпал яд... — Лях собрался с духом и заключил: — Це сотворил я.
«Сегодня — Мешко, завтра — меня! — пронеслось у Володаря в голове. — Разве таким, как этот, можно доверять? Вот Рюрик расправился с Нерадцом. А этих... отправил ко мне, притворился хворым. Почему он так сделал? Хочет, чтобы я стал соучастником его преступленья?»
На выстраивавшиеся в ряд вопросы Володарь не в силах был дать ответ. Жеронимуса он отпустил, велев не мешкая убираться из его терема. Куда? Пусть лях сам помышляет о себе.
Позвал Халдея, Биндюка и Дорожая, долго шептался с ними ночью при свечах.
Наутро Жеронимуса нашли в корчме в Замосточье с ножом в груди. Петра, перепуганного до смерти, жалкого, трясущегося от страха, схватили во дворе гой же корчмы княжеские отроки, отволокли в хоромы и швырнули перед Володарем на колени.
— Что произошло, ведаешь?! — грозно молвил ему князь. — Братец твой — злодей гнусный! Отравил предательски князя Мешко. Ты же ему в лихом этом деле помогал! Так вот. Сохранил я тебе покуда жизнь. Надеюсь, послужишь мне. Мой тебе наказ: скачи не мешкая в Краков. Скажешь, что сам Жеронимуса прикончил. И обо всём, что у вас в Польше творится, станешь мне передавать. Когда грамотицу черкнёшь, когда сам приедешь. Но ежели слукавишь али утаишь что, помни: откроются делишки твои тёмные!
Пётр стучал зубами от страха и целовал князю сафьяновый сапог.
— Спаси тебя Бог, добрый княже! Не погубил душу христианскую! — Он прослезился и, трясясь от страха, упал ниц посреди горницы.
— Довольно! Ступай! Эй, отроки! Вытолкайте его! Пшёл прочь! — выкрикнул Володарь.
Лях стремглав выскочил за дверь. Вскоре с улицы до слуха Володаря донёсся удаляющийся стук копыт.
«Вот ведь мразь какая! Все убивцы, наверное, такие. Те, которые ядом или кинжалом в спину, или как Нерадец!» — На душе у Володаря было гадко. Словно соприкоснулся он сейчас с тьмой, с бездной, заглянул в чёрную зияющую пропасть, из которой струится удушливый дым с запахом серы.
Он через крытый переход вышел на хоры домовой церкви, опустился на колени, зашептал молитву. Кое-как успокоившись, попытался рассуждать более трезво. Понимал, что поступить по-другому было нельзя. И ещё, что брат его, если откроется правда, навсегда, на многие годы своими ковами может обречь Червонную Русь и Польшу на бессмысленное кровавое противоборство. А еще лицемерил, делал жалкий вид, чуть ли не мученика из себя строил! За брата становилось страшно.
...Гонец из Перемышля нагрянул внезапно на следующий же день. Рюрик велел передать брату и матери, что умирает и хочет проститься с ними обоими. Выходило, что ляхов он не обманывал.
Стрелой мчался Володарь по холмам, не обращая внимания на то, как в лицо ему летит первый предзимний снег, противный, мокрый и липкий.
«Наказанье! Кара Господня!» — стучало в висках.
В зиму 1092 от Рождества Христова на Руси случилось моровое поветрие. Умирали люди от разных неожиданных болезней, одни тяжко, другие легко, быстро, в одночасье, почти и не мучаясь. В одном только Киеве от Филиппова поста и до Мясопуста погребено было аж семь тысяч человек.
Не обошёл мор стороной и Червонную Русь. И здесь голосили жалобно жёнки, потерявшие родных, и здесь немало осталось сирот и одиноких пустых хат, в которых из большой семьи никто не уцелел.
Прокатилась напасть сия по Волыни, пронеслась волной по Днестровским городкам, краем зацепила Перемышль, ушла за Горбы, в угорскую пушту и там исчезла, растворилась посреди пустынной безлюдной степи, словно надорвавшись, потеряв силы.
...Рюрик метался в бреду, в лихорадке, шептал что-то невнятное. Иногда он открывал глаза и смотрел вокруг невидящим, пустым оком. Ланка, почти не отходящая от постели первенца, держалась, лицо её сделалось каменно неприступным, Володарь же вынести братних мук долго не мог, уходил в соседний покой и сидел там часами, обхватив в отчаянии руками голову. Он знал, хорошо знал, из-за чего так страдает и умирает старший брат.
